Нун
Шрифт:
Том признавал, что это, скорее всего, вид психического расстройства, и оно мучило его, раздирало приступами то депрессии, то необъяснимой эйфории.
Он не хотел потерять это расстройство. Именно оно делало его непохожим на других.
Временами, правда, ему хотелось, чтобы рядок возник кто-то еще, кто мыслил бы и чувствовал так же. Однако каждый раз новое знакомство его разочаровывало.
А сейчас ему на все стало плевать. Он забыл, какой во внешнем мире месяц, какой день, он все время играл, периодически обнаруживая себя в каком-нибудь баре или ресторанчике, в бистро или на парковой скамейке; вернее, играл кто-то внутри него,
Временами ему требовалось покричать где-нибудь в углу, а потом закрыть лицо руками, стыдясь собственной несдержанности. Что-то кромсало его на кусочки, и сердце прыгало около горла.
Он первый раз в жизни был ранен живым существом, так похожим на человека.
Но только похожим.
Сейчас он понимал ходившую в его детстве по улицам безумную тетку в жутких растоптанных туфлях, которая всем твердила, что иногда видит ангела. И беседует с ним. Том тетку боялся, уж больно она была грязная, неопрятная, и глаза у нее были слишком дикие, слишком откровенные в своем безумии, а мама ее жалела – то подкармливала, то денег давала. Тетка выглядела счастливой – у нее же был ангел.
Теперь у Тома появился кое-кто покруче ангела.
***
Сегодня утром он обнаружил себя гуляющим недалеко от «Харродса», на Бромптон Роуд, рядом с заброшенной станцией метро. Глядя на ее красные стены и округлые арочные окна, Том сразу будто увидел перед собой текст газетной статьи: «Пустующая станция метро Brompton Road в престижном районе Найтсбридж была куплена девелоперской компанией с целью реконструкции в роскошные жилые апартаменты. По слухам, за этой покупкой стоит таинственный украинский миллиардер, заплативший 50 миллионов фунтов при том, что запрашиваемая цена была 20 миллионов».
Построят какой-нибудь ужас, раздраженно подумал Коллинз.
Пройдя несколько роскошных старинных зданий, на какие была щедра эта улица, Том вновь уселся в какой-то кофейне. Он озяб – на улице было не то что холодно, но по-ноябрьски промозгло, небо заволокли плотные и тяжелые тучи, солнце пробивалось сквозь них редко и ненадолго. Какой-то томный туман плыл в воздухе, словно сам воздух на поверку оказывался водой.
Ноябрьский Лондон, просим любить и жаловать.
Только теперь это был вовсе не тот Лондон, что раньше, и Коллинзу хотелось выть от этого осознания. Он слышал все эти звуки и видел все эти неуловимо меняющиеся лица, еще редкие, но уже очевидные в толпе. Другой мир вливался сюда по капле, жадно, настороженно, хищно, и это он, Том, только он, и никто другой, открывал ему щели и потайные ходы.
Человек в нем исходил страхом и экстазом, но маг в нем даже не торжествовал, он просто работал – методично и без устали, как какой-нибудь бухгалтер. Нун пил силы у обоих, и Том чувствовал себя каждый день как с адского похмелья. Ему не терпелось, чтобы все уже закончилось – и снова началось.
Для него этот дар оказался тяжелой ношей. Слишком. И ему очень хотелось, чтобы хоть кто-нибудь из них – Тайлер или Роуз – вернулся к нему. Но маг молчал, когда он просил об этом. А без них он чувствовал себя беззащитным, хрупким, как какая-нибудь чертова ваза, боялся не завершить назначенное, страшился каждого шороха.
Игра в этот раз шла трудно, долго, Том устал, в голове зашумело, потяжелело, глаза резало от сухости, он пожалел, что не взял капли. Прошло не менее двух часов, прежде чем он выиграл, но все же – выиграл!
Больше ничего
Тишины хватило ровно на чашку кофе. До меренг дело не дошло.
Коллинз услышал какой-то гул, а может, это был вой, или сотни криков, слившихся в один, но еще раньше, на несколько секунд, он услышал странный шуршащий звук – не грохот, не взрыв, не скрежет, а именно шуршание, будто бы осыпался карточный домик, только громадных размеров. А вот потом уже и грохот, и скрежет, и визг шин, и топот, нарастающий топот бегущей толпы, и звон сталкивающихся автомобилей и бьющихся стекол…
–Что это? – спросил он у лохматого, но тот тоже замер с тарелкой меренг в руках, и на озорном лице его медленно, как рисунок, начала проступать паника.
В окно показалась та самая толпа, орущая и совершенно обезумевшая от страха, теряющая по пути зонты, шарфы и шапки, туфли и сумки, которая неслась все быстрее, точно что-то ее подгоняло. Хотя никакой погони вроде не наблюдалось: ни гигантского ящера, перешагивающего дома, ни нашествия быстрых зомби, ни инопланетных кораблей, прицельно стреляющих смертоносными лучами…
Том мотнул головой, отгоняя бредовые мысли, сразу же кашей полезшие в напуганный мозг. Что случилось-то? Скорее, всего, террористы. Новое 11 сентября, только теперь это Лондон и ноябрь.
Колллинз встал и медленно вышел на улицу.
Ничего было не понять, люди бежали, неслись, как ополоумевшие, и Том машинально стал шарить взглядом по небу – что-то в перспективе улиц было непривычное, какая-то догадка свербила, но он никак не мог ухватить ее и только бездумно крутился на месте. Вдруг запыхавшийся голос сказал за его спиной одно только слово, и столько в нем было изумления даже, не ужаса, что Том разом сложил все странности.
– «Харродс».
Том посмотрел вперед – там, где раньше высилась рыжая громада королевского боро с его затейливыми башенками и эркерными окнами, пестрыми флагами и зелеными тентами собственно «Харродса», не было ничего.
Просто ничего.
Том моргнул, но по-прежнему – ничего. Даже черного остова не виднелось, даже руин, какого-то жалкого скелета, какого-нибудь уцелевшего куска стены. Он присмотрелся, щуря глаза, – отсюда можно было разглядеть, что лежит на земле в том районе, но на земле ему удалось рассмотреть только небольшую кучку пыли, песка или пепла. Тоже рыжего.
Но это никак не могли быть обломки «Харродса», он же не был песочным замком! Это был огромный каменный дом, предмет культа туристов и модников, один из символов Лондона, самый посещаемый в англоязычном мире магазин, одного персонала, Том знал об этом, поскольку когда-то писал статью, там работало около пяти тысяч человек, а посетителей в день вообще проходило около трехсот тысяч… Почти сто тысяч квадратных метров площади, триста тридцать отделов, и все это… все это не могло же стать… вот этой вот кучкой…