Нун
Шрифт:
– Сами-то вы думаете, что это все же несчастный случай? – поинтересовался Хилл перед уходом.
Том кивнул, что он еще мог сказать? И тут вдруг ему стало так необъяснимо страшно, что он ухватил детектива за кожаный рукав, когда тот уже выходил за дверь.
– Я… я смогу вам позвонить, если что-нибудь еще вдруг случится? – сглотнув, спросил он, и Хилл как-то оценивающе на него посмотрел.
– Конечно, – кивнул он. – Для этого и я служу.
Как-то неуклюже он выразился – «служу», и Тому вдруг послышались за этими словами другие, шипящие: «Мы на страже этого мира!»…
И тут детектив сделал нечто из ряда вон выходящее: шагнул
– Даже если ничего не случится, но у вас появится другое объяснение, пусть самое нелепое, обязательно мне сообщайте. Главное, не делайте глупостей. Помните о том, что вас держит здесь.
Еще раз кивнув, он вышел, и Том запер за ним дверь, все еще ощущая тепло ладони чуть левее сердца. Еще минуту спустя он понял, что это вовсе не тепло ладони – что-то горело и пульсировало на груди, как раз в том месте, вспомнил он, куда вонзился несуществующий золотой кинжал.
Жглось так, что он метнулся в ванную к зеркалу.
Под рубашкой, в самом деле возле сердца, на совершенно гладкой, здоровой коже, темнела татуировка, которой у Тома никогда не бывало.
То ли дерево, то ли цветок.
Ему показалось, что дерево это ему знакомо, что он где-то уже его видел, и он долго не мог оторваться от созерцания, мучительно пытаясь вспомнить и при этом едва сдерживая панику. Что, если сейчас же позвонить Хиллу?
Хотя как он ему это объяснит? И какое отношение тату имеет к смерти Джейн? Он представил, как говорит: «Детектив, я обнаружил на груди татуировку, которой не делал. То есть не помню, чтобы делал». Хилл заподозрит в нем алкоголика, или наркомана, или безумца.
А может быть, на них с Джейн напал один и тот же маньяк? Может быть, Тома просто накачали наркотиком, пока ему казались всякие старики с ножами, а потом зеленые берега? Может быть, Бон помешал чему-то страшному, что с ним хотели сделать, но не успели? А вот с Джейн успели… Или это знак чего-то – знак, которым его пометили, предупреждение о чем-то, что обязательно случится, если он чего-то не сделает? Но чего не сделает? И что случится?!
Том некоторое время сидел на бортике ванны, задыхаясь, и несколько раз порывался набрать Хиллу, а потом и вовсе ему пришла мысль бежать, пока он не вспомнил, что его самого настигли вне дома, и тогда он понял, что бегство бесполезно. Разве что в другую страну, может быть, к сестре. Хотя если это маньяк… даже смена страны не обязательно спасет. Но кому он мог навредить, помешать, кому он вообще мог понадобиться?!
Доведя себя до крайней степени ужаса, когда уже в глазах начало темнеть, он заставил себя перестать думать об этом, сунул голову под холодную воду и заторможенно переоделся в домашнее, старательно не глядя на татуировку.
Однако позже, когда пошел убирать осколки в гостиной и завернул самый большой кусок в полотенце, чтобы отдать переделать, все же не выдержал и снова обнажил грудь, теперь уже перед старинным зеркалом. И чуть не заорал – в этом зазеркалье изображение пульсировало, горело и переливалось несколькими оттенками темных цветов – черным, красным, темно-золотым. Словно бы дерево не было только татуировкой, а еще и жило собственной жизнью, словно бы Тому вплавили под кожу золотые нити. Даже показалось на секунду, что оно меняет очертания, что ветви его гнутся, как под сильным ветром.
И тут он узнал это растение. Сел на пол перед остатком зеркала и захохотал истерически.
Конечно. Ну конечно. Он же так долго изучал
Растение это было – омела.
Глава 3
– Спасибо, папа, наверное, это очень круто. Если бы я в этом еще что-то понимал.
Пашка недоуменно вертел в руках свой подарок в виде разноцветной лаковой доски.
– Если бы ты видел того старичка, что вручил ее мне, ты бы по-другому запел, – хмыкнул Имс. – Мы сидели и два часа медитировали в большом саду рядом с настоящими молельными мельницами.
– И легкий ветерок с гор ароматной струйкой овевал ваши прояснившиеся от всего мирского головы?
– Овевал, – согласился Имс. – Как же без этого. Можешь ржать, сколько хочешь, но меня игра заинтересовала. Есть в ней что-то… настоящее, что ли. Не фальшивое. И смысл имеется, если вдумчиво отнестись, а не так, как ты. Ты же просил что-то аутентичное, вот и радуйся. Этой доске лет двести, как мне сказали.
– Серьезно? – расширил глаза Пашка. – Чего ж ты раньше не сказал?
– А ты думал, я ее на первом попавшемся рынке купил? Обижаешь, сын.
Пашка и так, и сяк покрутил доску, задумчиво поводил пальцами по лаку и обернулся:
– Тогда научи, что ли. Вдруг мне тоже смыслы откроются? Будем как два просветленных. Приду в школу, а вокруг меня сияние.
– Это тебе не стрелялки, – заухмылялся Имс. – Здесь сосредоточиться надо.
– Спасибо, пап, я знаю, что у меня СДВГ, – кивнул Пашка, и Имс тут же болезненно замолчал, моментально прикусив язык. – Но это не помешает мне тебя сделать!
Позже Имс даже себе не мог объяснить, как так быстро все случилось – как моментально передался интерес к этой игре, без всяких на то оснований: сначала от старика – к нему, потом от него – к Пашке. Точно зараза какая-то. Так что сразу после обильного ужина, состоявшего из привозных деликатесов, они сели за эту доску.
С виду Имс казался невозмутимым, почти по-буддистски блаженным, и никто, даже Пашка, никогда бы не заподозрил, что его грызет мелкой крыской некое беспокойство. В целом Имс был доволен своей поездкой, она прошла без эксцессов, но только вот уже на обратном пути, когда он покинул самолет, измученный длинным перелетом; когда потащил по переходам огромный чемодан, у которого в дороге отвалилось одно колесико, и теперь он ехал коряво, да еще и скрипел; когда заказал такси из Домодедово домой… – у него появилось одно очень неприятное ощущение. И отмахнуться от него не получалось, поскольку вопили не только природные, но и профессиональные инстинкты. Как-никак, Имс работал в разведке и всегда хорошо чуял «хвост».
Так вот, за ним совершенно определенно следили. Причем следили великолепно, слежку невозможно было обнаружить, хотя Имс применил все свои навыки. Никого не мог отследить, а чувство это, как ползающий по спине маленький паучок, не исчезало.
Дома он постарался об этом забыть, и ему даже почти удалось, но как раз когда они сели играть и Пашка задумчиво склонил над доской темно-русую голову с отрастающими от короткого ежика волосами, Имса опять пронзило.
Ладно, если бы он был один. Но, дьявол, кому и что понадобилось от него сейчас, когда у него сын? С его прошлой работой можно было ждать чего угодно. Как говорится, разведчики бывшими не бывают.