Нун
Шрифт:
Хватит, в общем, решил он. Что-то важное ему успели передать, он потом разберется, а сейчас надо просыпаться.
И сделать это было очень легко.
***
– Британский музей уже много лет не собирал никаких экспедиций, – в своем обычном сахарно-манерном тоне проговорил Питер Кларк, редактор ежеквартального журнала British Museum Quarterly, издаваемого при пресловутом Британском музее с 1926 года, и размешал сахар в большой чашке черного кофе, легонько звякнув о белые фарфоровые края ложечкой. – Тем более что наших доблестных ученых почему-то никогда не интересовала родная древняя культура. Ну, было несколько экспедиций, ну откопали три десятка торков. И заглохло. Музейщики с азартом, достойным лучшего применения, увлеклись Египтом и Месопотамией, впрочем, что я тебе рассказываю –
– Хоут? Я бывал там, – прищурился Том, яркое не по-осеннему солнце било в глаза, рассыпалось дробью золотых бликов по белой скатерти. Сидели они с Питером на открытой веранде ресторанчика как раз рядом с величественной громадой Музея, и впервые за несколько дней Том чувствовал себя уютно, в отличие от своего собственного дома, где витала память о нелепом убийстве, ладно, просто несчастном случае. – Это же недалеко от Дублина.
Хоут был тихим городком, затерянным в пленительных силках полусказочных пейзажей: словно написанная маслом старая гавань, суровые взметнувшиеся в синеву неба скалистые пики, величавая Дублинская бухта, которая тянулась от южного Кингстонского порта до северного Хоутского – и море, море кругом.
До Хоута можно было быстро добраться на пригородном поезде, но, сойдя с него, вы попадали в место с тихой затягивающей аурой, которое не обращало внимания на часы цивилизации.
Да, Тому нравился этот городок. Он выбирался к морю и сидел возле него часами – слушал, как точь-в-точь в ритм его гулко бурлящей крови зло бьются волны о мол, жадно вдыхал, как пахнет солью и немного гнилостью, смотрел на перепутавшиеся в небе снасти кораблей. Ветер, так мрачно завывавший для других над бухтой в неспокойные сумерки, для него звучал мирно. В Хоуте, как в волшебной шкатулке, были собраны неприступные скалы, пологие холмы мягких очертаний, вересковые пустоши, торфяные болота, средневековые руины и страшное местное кладбище, а дополняли все эти мрачноватые прелести роскошный рыбный рынок и лучшие пляжи Дублинской бухты.
– А лишнего местечка в этой экспедиции не найдется? Я бы съездил.
– Ты серьезно? – Питер не донес чашку до рта и поставил ее обратно. – Такие дела заранее делаются, а не в последние дни перед стартом. Там все уже утверждено на триста раз, причем с таким боем! Все вдруг захотели. Даже те, кто сидел и не вылезал из своих нор уже десятилетие. Там все засекречено, охрану по периметру поставят – не прорвешься. А ты кто? Извини, Том, но то, что ты изредка пописываешь о нашем змеином царстве колоночки – еще не аргумент.
– А ты едешь? – прямо спросил Коллинз.
Кларк отвел взгляд.
– Питер! Мне очень нужно. Очень.
– Да что за муха тебя укусила? Ты даже не знал ничего об этой поездке до завтрака со мной!
Том нервно вертел чашку, поворачивая ее на блюдце вокруг своей оси с неприятным скрежетом. Сказать или не сказать? Ну кому-то надо рассказать, иначе он свихнется. Но Питер – подходящий ли вариант Питер? С одной стороны, Коллинз никогда ему не доверял – Питер был той еще ехидной. Всегда себе на уме, и все его обаятельные улыбочки Тома обмануть не
Питер слушал внимательно, не перебивал, и его голубые глаза временами темнели от волнения, прихлебывал кофе, а когда Том закончил, они заказали еще по одному и выпили его в молчании, правда, молчании разного рода. Тома физически подергивало, а Кларк погрузился в задумчивость, граничившую с трансом.
– Покажи, – наконец сказал Питер.
Том глубоко вздохнул, оглянулся и расстегнул рубашку. Сейчас татуировка не пульсировала и не меняла цвет, казалась обычной, хотя и очень умело сделанной, так тонко была прорисована каждая веточка на омеле, каждый листок.
– Угу, – промычал Кларк. – Интересно.
Том вспыхнул.
– «Интересно»? И это все?
– Ну а чего ты от меня хотел? То, что омела связана с друидами, ты не хуже меня осведомлен. О магической практике друидов можно вещать часами, да нет – сутками. Большую часть ты знаешь – заклинания, власти над стихиями: землей, водой, воздухом, огнем. Якобы друиды могли общаться с душами деревьев и сотрудничать с волшебными существами, могли остановить землетрясение и вызвать бурю. Золотой нож – тоже их оружие, обычно они такими ножами условно совершали жертвоприношения. Этими же ножами они срезали и омелу, пыльцой которой посыпали жертву. С другой стороны, омела считалась противоядием, а, по некоторым теориям, охраняла от злых заклинаний.
– Так меня условно принесли в жертву?!
– Не известно, – повел плечом Питер. – Старик может быть представителем современных друидов. В Британии есть несколько таких организаций. У них адептов достаточно, чтобы начать сеять беспокойство. Но зачем это им, и почему именно ты? Ничего не писал о друидах оскорбительного в последнее время? И все эти твои рассказы об изменении внешности, голосах… Похоже, в тебя влили сильный галлюциноген. Какой-то «Код да Винчи» прямо. Я бы на твоем месте уехал, Коллинз, а не то очнешься где-нибудь на камне в лесу, а вокруг поющие люди в капюшонах. И зарежут тебя, как овцу. Может быть, они так метят своих жертв. Хотя делать такие тонкие и подробные тату, чтобы обозначить козленка на заклание, слишком уж хлопотно. Может быть, они тебя, наоборот, заклеймили как нечто ценное. А ты, вместо того, чтобы махнуть куда-нибудь за океан, прешься туда, где к этой теме ближе некуда. Головой подумай.
– Тянет меня, – сказал Том. – Тянет со страшной силой.
– А ты не думаешь, что эта невесть откуда взявшаяся омела тоже будет притягивать разные чудные вещи? Я не фанат сверхъестественных теорий, но даже если отбросить магическую чушь: если тебе поставили знак – его поставили с какой-то целью. И об этом, возможно, знает не только тот, кто тебе его поставил.
– Попал, как кур в ощип, – нервозно констатировал Коллинз.
В словах Питера был смысл, и Тому в очередной раз стало страшно. Но в этот раз, ощущая почти что приступ паники, он не испытывал желания бежать. Сквозь страх мерцало другое чувство, и это чувство очень походило на предвкушение. Правда, оно быстро исчезло, и осталась одна паника.
– Друиды очень серьезно относились к понятию долга, – после паузы снова заговорил Кларк. – А твой старикан что-то говорил насчет «стражи мира». У Шюре есть примерно такая цитата: «Я посланник божественной мудрости, что прячется за сотнями покровов и живет среди суетных народов. Из века в век мы возрождаемся и облекаем древнюю истину в новые слова. Нас редко обожествляют, еще реже прославляют, но мы продолжаем исполнять свой долг». Так что могут быть два варианта. Либо, по мнению этого старика и тех, кого он представляет, ты опасен для мира и тебя надо уничтожить. А может, омела призвана заблокировать твои опасные свойства. Либо же, наоборот, ты для них что-то вроде Святого Грааля, и они тебя оберегают таким образом, в ожидании продолжения истории. То есть в ожидании того, что ты осознаешь свое призвание или что-то в этом роде. В любом случае ты попал в круг зрения какой-то маниакальной секты, и я бы на твоем месте немедля обратился в полицию. С такими вещами не шутят. Когда задействованы религиозные фанатики, надо спасаться.