О советском солдате
Шрифт:
Я подумал, что они – люди обыденной мирной жизни, воюют по натуге, а не по долгу, и сражаются, должно быть, худо.
Это набюдение и привлекло меня к ним. Я хотел увидеть плохих солдат, чтобы узнать, почему они плохие, когда плохим быть трудно. Рябой и сосредоточенный Прохоров, как я услышал, к тому же был и скупой человек, и скупость его имела уже как будто неразумное значение. Он мог, склонившись на дороге, поднять комок земли и кинуть его в поле, – чтобы и этот комок тоже мог рожать зерно, а не растаптываться без пользы в прах ногами. Поверх головок своих сапог он обувал лапти, чтобы сапоги не снашивать столь скоро и народ как можно дольше не беднел от войны, обувая своих
Аккуратно-исполнительный, всегда точно напуганный Алеев любил чистить и смазывать винтовки и автоматы, и он мог даже производить им небольшой полевой ремонт, работая со старческим терпением и оставляя без внимания кинокартины на полотне, когда привозили кино. До войны Алеев работал в машинно-тракторной мастерской по плужному делу и прицепному инвентарю.
Я спросил у Алеева, что его интересует в жизни.
– Хлебопашество, – сказал Алеев.
– А война? На войне хлеб не сеют…
– Война лучше хлебопашества, – ответил Алеев. – Зачем будет хлеб, когда народ от немца помрет, – кто будет кушать? Смерть будет, хлеба тогда не нужно. Война лучше хлебопашества, она людей в народе бережет.
Я не понял Алеева.
– На войне и погибают люди. Может, и ты и я погибнем…
– Может, – согласился Алеев. – Я солдат; когда я помру – немцу жалко будет, что я помер, лучше для немца – пусть я живу долго… Я злу от фашистов научился, убью десять врагов, может, и сам тогда от них помру. Зато в тылу народ целым останется. Ты считай сам, я убью десять, а они убили бы тысячу нашего народа, если б жить стали и по нашей земле пошли. Ты считай, сколько я людей уберегу! А кого уберегу, тех, значит, я посеял, я родил, я вырастил, как отец, чтоб они жили на старость лет. А сам помру – не жалко, от меня польза останется. Опять хлебопашество будет, народ рожаться будет – лучше меня будут люди и хуже меня. Пусть они все будут, их солдат Алеев жить посеял. Солдат умирает, а народ у него на могиле расти остается, это лучше хлеба. Я вижу – это хорошо, солдат Алеев не глупый человек…
– Ум и глупость в первом эшелоне видней, чем во втором, – сказал я.
– Правда твоя, – согласно сказал солдат. – Там видно лучше.
И с терпеливым усердием Алеев склонился над своей работой: он сейчас ремонтировал расстроенный, изработавшийся автомат. Причем работал он с тем же удовольствием, с каким в былое время настраивал плужную систему для трактора. Он верил, он был убежден, что плуг и автомат – родственные машины; одна машина работает хлеб, другая работает на спасение жизни народа. Пахарь и солдат, по мнению Алеева, один и тот же человек, у них похожее занятие, но солдатское дело выше – оно подобно отцовству и даже еще важнее отцовства. Отцу достаточно родить человека, а солдат обязан его уберечь ото всех гибельных вражеских сил нашего страшного мира. В рождении есть счастье, а в сохранении рожденного – труд и смертная опасность.
Через два дня батальон, отдышавшись в ближнем тылу, был перемещен в первый эшелон и вступил в дело.
Прохоров, Алеев и младший лейтенант Сухих назначены были идти в ближнюю разведку. Им дали задачу – разведать дорогу в дебрях минных полей, на подходах к укрепленному рубежу противника. Нужно было пройти немного расстояния, однако пройти его следовало ночью, на ощупь, пересчитав и высмотрев каждую былинку и каждый попутный предмет.
Но в
– Так лежать – я буду изменник, давай воевать…
– Сейчас, – ответил Сухих; он следил, как, маневрируя среди собственного минного поля, проходят немецкие танки, и старался запомнить безопасные проходы.
Под светом ракеты Алеев ясно увидел заблестевшие взрыватели трех противотанковых мин.
– Прохоров, – сказал Алеев, – товарищ сержант… Бояться будем без работы, умрем нехорошо…
Два танка с тяжкой стремительностью прошли мимо троих наших солдат.
– Нам чужого добра не жалко! – крикнул Прохоров.
Он подполз к одной мине и стал отрывать ее. Алеев догадался, в чем был смысл работы Прохорова, и подполз к соседней мине. Отрывши ее, он сказал Прохорову, чтобы сержант положил обе мины – свою и его – ему на спину, а он их повезет, ползя на животе, куда нужно. Прохоров погрузил мины на Алеева и пополз с ним рядом, следя, чтобы груз лежал в покое.
С немецкого рубежа вышла новая группа танков; теперь уже оттуда шло много машин, и за ними должна быть пехота.
– Уходи! – сказал Алеев Прохорову. – А я мало побуду здесь, мне хорошо…
Они выбрались на чистый проход, по которому до того прошли танки. Алеев лежал ничком с минами на спине, задумав сгрузить с себя мины, когда первый же танк подойдет поближе и ясно станет его направление.
– Нету! – крикнул Прохоров. – Рыск не расчет! Ты нам тоже недешевый – живи!.. Соображай за мной!
К ним подполз Сухих.
– Сгружайте мины здесь! – приказал офицер. – Потом давай сразу в сторону! – И еще добавил одно неизвестное слово: – Афрайя! – В бою и волнении он любил добавлять какое-нибудь слово, не имеющее смысла, однако необходимое.
Близкий разрыв кинул на них шипящие комья земли, а от второго, более мощного разрыва они оглохли.
Сгрузив мины на грунт, все трое отползли, насколько успели, подалее. «Оглохшему не так страшно, – подумал Прохоров. – А если еще и ослепнуть, то совсем покойно станет!»
Они увидели, как засветился во мгновенном взрыве немецкий танк и даже приподнялся немного над землей, точно хотел взлететь; затем добавочно сверкнул из отверстий корпуса машины внутренний взрыв, и весь танк изувечился в безвозвратного калеку.
Сухих вскочил и крикнул, не помня, что он и его солдаты ничего не слышат:
– Давай за мной внутрь врага! Там нас свой огонь не возьмет!..
Все трое залезли в развалину танка, где все-таки было безопасней, чем в чистом поле. Прохоров сейчас же озаботился, чтоб не было у них за броней ничего постороннего и ненужного: он высадил наружу через отверстый люк трупы танкистов, и они пали там наземь, а затем Прохоров хотел спустить от греха горючее из бака, но бак был уже сплющен и пуст. Освоившись и разобравшись немного в стальной теснине корпуса, сжатого увечьем, трое людей опять стали слышать битву, потому что уши у них отдохнули в безмолвии. Танки неприятеля до последнего прошли мимо них по полю, озаренному светом ракет, и за ними мчалась пехота, припадая к земле от света и разрывов и снова стремясь вперед.