Оберон - 24

Машков Александр Иванович

Всё оказывается очень просто. Обыкновенные пиктограммы, обыкновенный виртуальный пульт, обыкновенное биде для мужчин. Так же и душ. Всё просто и функционально. Всё изучив, удивился, почему у нас не додумались до такого.

Думаете, я благодарен Ваське? Я её боюсь. Как-то радость обретения молодости поблекла.

– Вася, - подлизываюсь я, - я правда, всё забыл. Помоги вспомнить…

Я презирал себя. Всегда считал себя выше и умнее девчонок, а тут чуть ли не в ногах валяюсь.

Не люблю девчонок. Особенно с садистскими замашками. Вот

вырасту!..

– Я ещё не поняла, ты свой, или чужой, - отвечает Вася, - немного погожу учить тебя. А то узнаешь всё о нас, притворишься своим, потом съешь всех.

Я поперхнулся собственной слюной.

– Ты что? Начиталась всякой дряни? Ты же видишь, что я ем?!

– Ты только что говорил, что ешь всё! – с садистской улыбочкой отвечает девушка, - Может девичьего мясца отведать пожелаешь.

– Не девичьего мясца, а комиссарского тела… Ой, больно!! Вась прости, не буду больше, да и где они, девчонки эти?!

– Ага! Сознался! – выворачивая мне ухо, ликует Вася, - До них тебе не добраться, мы в изоляторе, и переход разобран!

– А там что, вакуум? – кривясь от боли, спросил я. Васька даже ухо моё отпустила.

– Правда! Тонька, ты же можешь дышать местным воздухом! Я тебя буду на ночь наручниками пристёгивать!

– Какими ещё наручниками? – вскочил я, держась за опухшее ухо, - Ты садистка!

Васька бросается на меня, я от неё. Долго не бегал, поскользнувшись на полу, проехал, на заднице, до ванны, и влип в неё. Пока вылезал, был пойман преследовательницей. Она взяла меня под мышку, чувствительно шлёпнула по заду и понесла куда-то. Я притворился мёртвым.

Принесла опять в бокс, пристегнула руку. Оказывается, здесь были штатные крепления для рук и ног, наверно, для самых буйных.

– Вась, я в туалет захочу…

– Меня позовёшь.

– Ты опять меня побьёшь.

– Если разбудишь, не знаю, что с тобой сделаю!
– я обиженно засопел.

– И не сопи тут! У меня двенадцать девочек на станции. Ты же мальчиками побрезгуешь?

– Конечно побрезгую, что я, голубой, что ли?!

– Вот видишь! Не зря я тебя зафиксировала!

– Ну, погоди, коза! Когда-нибудь я тебя зафиксирую! – прошипел я сквозь зубы.

– Что ты сказал? – оскалилась Васька.

– Пожелал спокойной ночи, – ответил я.

– Смотри у меня. Думаю, напрасно я с тобой время теряю. Надо замораживать.

– Не надо меня замораживать, я тебе ещё тёплый пригожусь.

– Посмотрим, - Василиса, с гордо поднятой головой, удалилась вместе с тележкой.

Зачем она со мной так? – ломал я голову. Никаких дельных мыслей не приходило. Хоть бы какие осколки памяти остались от этого Тоника! Что-то совсем ничего нет, кроме инстинктов: поспать, поесть, попить, в туалет сходить. А вот что представлял из себя хозяин этого тела, не имею представления, ещё, к тому же, наставница что-то мутит. Ничего не говорит, где мы, почему меня держат в изоляторе, что за станция? Почему там девочки и мальчики, которых я могу съесть?

На ум

пришли фильмы «Нечто» и «Чужой». Что, Васька ждёт, когда из меня вылупится Чужой?

Вполне вероятно, наверно ждёт, когда пройдёт инкубационный период…

А почему она сама не боится? Может быть, наоборот, боится, что тоже заражена? Ведь она близко общалась со мной, когда я «воскресал»! Тогда всё сходится! Даже то, почему издевается надо мной.

Хочет вывести меня из себя! Чтобы я показал своё мерзкое лицо. Я улыбнулся: жаль, что у меня нет этого лица! С удовольствием бы рыкнул! Вспомнил детскую мордашку в зеркале, и скривился: таким «зверским» ликом и старушку не напугаешь, только развеселишь.

Поворочался. Как неудобно! Без простыни ещё туда-сюда, но с пристёгнутой рукой! Лежать можно только на спине и на правом боку. Попробовал вытянуть кисть из захвата. Проще перегрызть руку.

Эта змеюка, небось, смотрит, как я мучаюсь, думает, сейчас рука у меня обратится в щупальце, я освобожусь, устрою за дверью засаду…

Я вперил взгляд в руку, представив, как она превращается в щупальце, смотрел, смотрел, и расхохотался.

А ведь вещи подчиняются мысли, подумал я. Наручник заставить растаять или расстегнуться?

Аж вспотел! Нет, здесь всё простое, не до удобств, это лечебная капсула. Если больной начнёт в ней фантазировать, мало не покажется никому! Особенно больному.

Что же мне делать? Смириться надо с этой мегерой, притвориться, что просто потерял память, что никакой не я вселенец. Потому что такого не бывает! Надо проснуться.

Вместо того, чтобы проснуться, уснул, и видел сны, как проснулся ночью, в своей квартире, поплёлся на кухню, искать снотворное, а оно кончилось. Опять ворочаться до утра! – подумал я и проснулся.

Васька освободила мою руку, посмотрела на кисть, буркнула, что больше не будет пристёгивать, а то посинела, и пригласила к завтраку.

– Вася, не ходи за мной в туалет, ну, пожалуйста! – зевнул я.

– Ты спросонок утонешь в унитазе, - пробурчала Васька, но больше не стала издеваться, не пошла умывать меня.

Завтракал я молча, думая над своим положением.

Надоело всё! Попрошусь в крио камеру. Может, умерев здесь, проснусь там, у себя?

Да даже если не проснусь, всё лучше, чем всю жизнь прожить в изоляторе. Кстати, сколько мне осталось жить? Если мне лет двенадцать – тринадцать, то даже по нашим меркам, не меньше пятидесяти.

– Вась, а сколько вы живёте? – спросил я, запивая вкусную запеканку вишнёвым соком.

– Сто двадцать лет, примерно, - задумчиво ответила Васька, - а тебе зачем?

– Не хочу жить здесь сто лет, хочу в крио камеру, - ответил я.

– Ты же вчера не хотел?

– Сегодня хочу. Сколько можно? Издеваешься надо мной, не даёшь одежды, унижаешь. Потом, скучно здесь: ни телевизора, ни радио, ни книг. Если я ещё не свихнулся, свихнусь обязательно. Сначала было интересно, но теперь эта игра мне надоела. Возвращай меня обратно.