Обет Ленобии

Каст Филис Кристина

— Шкатулка Сесиль, — нерешительно приняла коробочку Ленобия.

— Не используй для этого вульгарное французское слово. Они заставляют это походить на шкатулку. Она на случай путешествия. Вот и все. Это означает начало новой жизни — не конец старой.

— Внутри нее драгоценности. Я слышала, как об этом говорили Николь и Анна.

Другие слуги постоянно сплетничали о том, как в течение шестнадцати лет Барон игнорировал Сесиль, а теперь, когда она отсылалась, уделял ей внимание и тратился на драгоценности, потому что баронесса плакала о

потере своей единственной дочери.

— Почему Барон согласился послать Сесиль в Новый Свет?

Ее мать презрительно фыркнула:

— Его последняя любовница, та оперная певичка, почти разорила его. Король щедро платит за титул и добродетель дочерей, желающих заключить союз с кем-либо из дворянства Нового Орлеана.

— Барон продал свою дочь?

— Да. Его транжирство подарило тебе новую жизнь. Теперь пойдем, чтобы ты могла претендовать на нее, — ее мать открыла дверь и выглянула в коридор, а затем повернулась к Ленобии: — Никого нет. Накинь на голову капюшон и следуй за мной. Быстро.

— Но экипаж остановят лакеи. Они расскажут извозчику о Сесиль.

— Да, если экипажу будет позволено въехать на территорию поместья. Вот почему мы должны встретить их возле больших ворот. Ты сядешь там.

Не было времени на споры с матерью. Сейчас была середина утра и служащие, ремесленники, посетители сновали по поместью, приходили и уходили, оживляя его. Но сегодня на все падала тень. Даже солнечный диск был скрыт туманом и темными низкими облаками, крутящимися над поместьем.

Она была уверена, что их остановят, выяснят цель прогулки, но еще раньше впереди, в тумане, обрисовались железные ворота. Ее мать ступила на маленькую дорожку, и они поспешили на улицу.

— Скажешь извозчику, что в замке лихорадка, и что Барон послал тебя сюда, чтобы больше никого не заразить. Помни, что ты дочь дворянина. Необходимо быть терпеливой.

— Да, мама.

— Хорошо. Ты всегда казалась мне старше своего возраста, и теперь я понимаю, почему. Ты больше не можешь оставаться ребенком, моя прекрасная, храбрая дочь. Ты должна стать женщиной.

— Но мама, я… — начала было Ленобия, но мать прервала ее.

— Слушай меня и знай, что я говорю тебе правду. Я верю в тебя. Верю в твои силы, Ленобия. И я так же верю в твою доброту. — Элизабет остановилась, а затем сняла свои старые четки и надела их на шею дочери, пряча от посторонних взглядов под кружевным воротником. — Возьми это. Помни, что я верю в тебя, и знай, что хотя мы будем далеко друг от друга, я всегда буду частью тебя.

И только тогда на Ленобию обрушилась истинная правда. Она больше никогда не увидится со своей матерью.

— Нет. — Ее голос звучал странно, высоко и как-то торопливо, она с трудом переводила дыхание. — Мама! Ты должна пойти со мной.

Элизабет Уайтхолл взяла дочь за руки:

— Я не могу. Слуг туда не допускают. На корабле слишком мало места. — Она крепко обняла Ленобию, но быстро отстранилась, так как в тумане послышался скрип экипажа. — Я знаю, это трудно для тебя,

но это то, для чего ты выросла такой сильной и смелой. Я всегда любила тебя, Ленобия. Ты самое лучшее, самое прекрасное, что есть в моей жизни. Я буду думать о тебе, и скучать каждый день, пока живу.

— Нет, мама, — зарыдала Ленобия. — Я не могу попрощаться с тобой. Не могу.

— Ты сделаешь это для меня. Будешь жить той жизнью, которую я не смогла тебе дать. Будь храброй, мое прекрасное дитя. Помни кто ты.

— Как я смогу помнить, кто я, если я буду выдавать себя за кого-то другого? — плакала Ленобия.

Элизабет отступила и нежно вытерла со щеки дочери слезу.

— Ты будешь помнить здесь, — снова она прикоснулась к груди Ленобии, чуть выше сердца. — Ты должна остаться верной себе, для меня и для себя, здесь. В своем сердце ты всегда будешь знать, и помнить это. Как и в своем, я всегда буду знать, и помнить тебя.

В этот момент, рядом с ними, на дороге резко возник экипаж, заставляя мать и дочь отпрянуть назад.

— Хо! — выкрикнул извозчик команду и переключился на Ленобию с матерью. — Что вы там делаете, женщины? Хотите быть убитыми?

— Ты не будешь говорить с мадемуазель Сесиль де Марсон Ла Тур д’Аверне в таком тоне! — рявкнула мать на извозчика.

Тот перевел взгляд на Ленобию, которая тыльной стороной ладони вытирала слезы с щек.

— Мадемуазель д’Аверне? Но почему вы здесь?

— В поместье болезнь. Мой отец, Барон, поселил меня отдельно, так что я не заразна. — Ленобия прижала руки к груди так, что четки ее матери, спрятанные под кружевной тканью, чуть впились в кожу, придавая сил. Но все же она не могла не цепляться за руку матери, чувствуя себя, таким образом, в безопасности.

— Ты в своем уме? Разве не видишь, что мадмуазель ждала тебя здесь итак уже слишком долго. Помоги ей забраться в экипаж, пока она не заболела от этой ужасной сырости, — оборвала мать извозчика.

Он сразу же успокоился, открыл дверь экипажа и подал руку. Ленобия чувствовала, как будто из тела вышел весь воздух. Она дико посмотрела на мать.

Слезы заливали лицо матери, но она просто присела в глубоком реверансе и сказала:

— Счастливого пути, дитя.

Ленобия, игнорируя наблюдающего кучера, подтянула мать вверх и прижала к себе так сильно, что четки до боли впились в кожу.

— Скажи маме, что я люблю ее, помню и буду скучать каждый день моей жизни, — сказала она дрожащим голосом.

— Я буду молиться Богородице за всех нас, чтобы этот грех был приписан ко мне. Пусть это будет проклятие на мою голову, а не на твою, — прошептала Элизабет в щеку дочери.

После этого она выскользнула из объятий Ленобии, снова присела и, повернувшись, без колебаний пошла туда, откуда они пришли.

— Мадемуазель д’Аверне? — Ленобия посмотрела на кучера. — Должен ли я взять вашу шкатулку?

— Нет, — деревянным голосом сказала Ленобия, удивляясь, что он не пропал. — Я сама буду держать свою шкатулку.