Обитель
Шрифт:
Свернув к озеру, Глеб положил рюкзак у старого бревна в тени хвойных веток. Отпив воды из бутылки, он посмотрел время на смартфоне и убрал его обратно в рюкзак; сел и принялся разворачивать воздушного змея. А Яков кидал в воду камушки.
Когда Глеб закончил со змеем, он поднял взгляд на брата и увидел, что тот стоит лицом к озеру и больше не играет, а на Глеба смотрел рюкзачок-лягушка, замочки которого поблёскивали на солнце.
– Яша? – позвал Глеб. Он почувствовал, что что-то не так.
Смотря на носки ног и
– Яшь, что-то не так? – спросил он. – Тебе не нравится место?
– А я… А потом я забуду маму?
Словно пуля пронзила сердце Глеба – лицо разгладилось, по венам растёкся холод и боль сжала грудную клетку. Но, желая не выпускать себя из рук, он сделал тихий вдох и выдохнул.
– С чего ты это взял? – спросил он.
– Я…, – сказал Яков. Чёрные бровки хмурились, взгляд уткнулся в ноги, а пальчики вертели камушек. – Иногда мне кажется, что я забываю её лицо. А потом смотрю на фото, и вспоминаю.
– Вот видишь, – улыбнулся Глеб. – Значит не забудешь. Ведь у нас много фотографий. Ну, не так уж много, но достаточно.
– Но это не тоже самое! – выкрикнул Яков и поднял влажные глаза, а пальчики сжали камушек. Глеб удивился, растерялся, и замер. – Это… не…, – пытался он найти нужные слова в головушке. – Фото – это другое, это не помнить. Когда я закрываю глаза я помню тебя так хорошо! Но её… она уже не такая чёткая. А фото это… это не настоящая мама, это картинка мамы.
– Ох, Яша, – сказал Глеб. Он притянул брата к себе и приобнял. – Ты не забудешь маму.
По щекам Якова потекли слёзы. Он шмыгнул и, повышая голос, сказал:
– Ты этого не знаешь! Ты этого не можешь знать! И… и я слышал, что, когда дети взрослеют они забывают свои воспоминания.
«Ах, вот откуда семя проросло.», – подумал Глеб.
– А ведь уже год прошёл, – шмыгнув, добавил Яков.
Глеб едва не поправил брата, что год и три недели; и сказал:
– Да, что-то забывается и это нормально. Но ведь что-то остаётся. Например, у меня есть воспоминания, когда мне, как и тебе сейчас, было шесть, и когда мне было пять, да и даже есть парочка размытых воспоминаний, когда мне было четыре.
Голова Якова поднялась; плач, не развернувшись, свернулся – два тонких ручейка на щёчках подсыхали, а влажные карие глаза засияли.
– Правда? – спросил он с надеждой.
– Конечно, правда, – улыбнулся Глеб. – В том числе у меня есть воспоминания, связанные с мамой. – И через плечики Глеб почувствовал, как Яков затрепетал от радости. – И тем более, у тебя же отличная память, ты-то точно сохранишь много воспоминаний. Наверняка больше, чем я. А с чем-то я помогу, а с чем-то и фото помогут. Хоть они и картинки, но всё же они содержат частичку памяти и частичку людей и тех моментов.
– У меня отличная память?
– Ну, конечно! Ты же так быстро научился считать и выучил алфавит,
Яков просиял, опустил голову и смотрел в сторону.
– Отличная память, – прошептал он.
Глеб дал брату несколько секунд, а потом с осторожностью спросил:
– Змей?
Яков вспомнил зачем они сюда пришли, увидел расправленный и готовой змей на бревне – утёр подсохшие ручейки, шмыгнул и кивнул.
– Да, – сказал он. – Давай запускать!
Печаль момента рассеивалась. Вместе братья пытались запустить их змея. Когда поднялся небольшой ветер, Глеб смог попасть в поток – и разноцветная причудливая бабочка воспарила. Но Яков что-то почувствовал спиной – обернулся и замер.
На дорожке стояла женщина среднего роста, стройная и с округлыми формами. Она была в простом салатовом платье с воздушным подолом чуть ниже колен, а ноги были босые. Прямо как на последнем фото, то, что висит на холодильнике. Только не было той усталости, волосы не были тусклыми, и они не поредели, а поясок платья не нужно было утягивать.
Волосы качались на ветру, подол развевался, а карие глаза смотрели на Якова.
– Мама? – не веря, прошептал он.
Глеб его не услышал – он пытался удержал бабочку в воздухе и найти лучшее место и высоту лески. И он не заметил, как Яков зашагал к дорожке. А когда женщина побежала к узкой заросшей тропке – он побежал за ней с криком:
– Мамочка!
Глеб вздрогнул, словно его шарахнули током. Бабочка потерпела крушение в озеро. Глеб обернулся и увидел, что брат выбежал на дорожку и устремился в сторону тропки, ведущей в лесопарк. И его охватил странный дикий страх – словно Яков несётся к дороге, а там мчится старый автобус, который если даже и заметит ребёнка, всё равно не успеет затормозить.
– Яша! – крикнул Глеб. – Стой! Ты куда?!
Но он не отозвался, побежал по тропке – протаптывал и отталкивал высокую траву, а впереди он увидел, как мелькнул салатовый развевающийся подол.
Глеб, который не увидел салатового цвета и чёрных волос, сорвался с места и побежал за братом. Он выбежал на дорожку и его дёрнуло назад к озеру и наискосок. Леска, которую он держал в руках, зацепилась за корягу в песке, а бабочка так и осталась в воде.
Глеб отбросил катушку с леской и вбежал на тропку, крича:
– Яша! Стой! Яша!
Но маленькие ножки уже пробежали по старому асфальту с трещинами и выпуклостями, и вбежали в лес – в объятиях асфальтного неровного круга.
Глеб выбежал на асфальт и в суматохе осматривался по сторонам. Но ни слева, где асфальт заворачивал и плавно поднимался, ни справа, где протягивался на несколько метров, а потом плавно опускался и затем поднимался – не было братика. Паника и страх в Глебе возрастали. И тут он услышал впереди, в гуще деревьев:
– Мамочка! Стой!