Облава
Шрифт:
По-прежнему тишина.
– Удрали, – прохрипел Сапежка и закашлялся.
Иванчиков ступил несколько шагов от дуба в сторону и увидел Шилина и Михальцевича уже в поле. Они оставили позади сосняк и спешили вдоль железной дороги к большому лесу.
– Стойте! – крикнул Иванчиков срывающимся голосом. Надел френчик, хотел бежать вдогонку, без шапки, расхристанный, в одной обмотке. Но спохватился, что раненый Сапежка останется один, сразу обвял, схватился за голову. – Уйдут!
Сапежка приподнялся, сказал:
– Догоняй. Бегом… Ну!.. Мне ты все равно
Иванчиков отвернулся, чтобы не видеть взгляда Сапежки, хотел сказать что-то утешительное, но не нашёл слов.
– Я скоро вернусь, – только и пообещал, устремляясь вслед за бандитами. – Куда же вы, обождите! – кричал на бегу.
Он заметил, что Шилин бежит с трудом, сильно нахрамывает. Михальцевич шёл позади него, прикрывая собою. Расстояние между Иванчиковым и беглецами сокращалось, но было ещё достаточно велико, и он не боялся, что в него могут попасть, бежал открыто, не хоронясь.
«Надо было взять Сапежкин наган, – спохватился он. – У меня же мало патронов. Эх, будь ты неладен!»
Чем дальше, тем чаще озирались Шилин и Михальцевич. В какой-то момент последний отстал, припал на колено и начал целиться в Иванчикова, перешедшего к тому времени на шаг. Иванчиков как шёл, так и продолжал идти, знал: далеко, из нагана не попадёт. Михальцевич выстрелил и догнал Шилина.
«Они идут в ту же сторону, куда ехали. Это хорошо, – думал Иванчиков. – А я не отстану. Увидят же люди, услышат. Прибегут…» До леса оставалось ещё километра два, для хромающего Шилина – добрый час ходу. А за час что-нибудь да произойдёт.
Так и шли, не сближаясь, держась на одном и том же расстоянии. Не стреляли. И по-прежнему нигде не было ни души.
«Люди, где же вы?» – готов был кричать в отчаянье Иванчиков. Его бросало то в жар, то в холод от понимания своего бессилия – в нагане четыре патрона, а лес приближается, его зубчатая кромка уже чётко рисуется на светлом небе, как вырезки из чёрной бумаги на прозрачном стекле.
– Стойте! Все равно не отстану. Стойте!
Шилин и Михальцевич на миг приостановились, обернулись к нему. Неужели послушаются?
– Сдавайтесь!
– Рыжий щенок! Ушастик! – прокричал Михальцевич в ответ. – Сдаёмся. Иди возьми! Гнида чекистская! – И выстрелил. Выстрелил и Шилин.
Иванчиков не услыхал свиста пуль: они или прошли стороной, или не долетели. Он не стал отвечать, понимал, что его провоцируют, вызывают ответный огонь, зная, что у него мало патронов.
И снова шли. Впереди – Шилин, за ним – Михальцевич. Мешки за плечами делали их на расстоянии горбатыми. Чёрные кожанки, жёлтые мешки… Вроде и не люди вовсе, а какие-то неземные существа: прилетели, сели на этом чистом поле и идут по нем, недоступные и страшные.
Впереди, поодаль от железной дороги, показался хуторок: хата, обнесённая забором, хлев, сараюшки.
«Во, может, там люди есть, – обрадовался Иванчиков. – И, может, свои, наши люди».
Вдруг его чуткие оттопыренные уши уловили далёкий металлический гул. Гул поезда, такой знакомый,
– Ура, поезд! – крикнул, не сдержав радости, Иванчиков. – Поезд! – Взбежал на насыпь, сорвал с себя френчик, стал размахивать им над головой вкруговую – справа налево, слева направо, как и надо останавливать поезд. Махал и не спускал глаз с Шилина и Михальцевича. Те тоже остановились было, а когда поезд начал притормаживать, свернули прочь от линии и поспешно направились к хуторку.
– Ага, припекло! – вскинул руки Иванчиков. – Ура-а!
Это был не поезд, а один паровоз. Он остановился в нескольких шагах от Иванчикова, и с него стали соскакивать люди с винтовками. Один боец, два, три, четыре… Всего семеро. Одного из них, начальника жлобинской чека Малюткина, Иванчиков знал.
– Вон они, вон! – показывал Иванчиков на Шилина и Михальцевича, приближавшихся к хуторку. – Это Сивак и ещё один из его банды… Те самые, что с мандатом людей обирали…
Прежде чем устремиться в погоню, двух человек послали на полустанок к раненому Сапежке.
Шилин, первым подошедший к хутору, пнул ногой калитку – она, незапертая, отворилась и хлопнула о дощатый забор. Затравенелый двор был исполосован тропками, на которых тоже пробивались спорыш и подорожник. Хата была крепкая, из толстого леса, с крыльцом, некогда покрашенным, а сейчас облезлым и неухоженным.
– Вот змеёныш, – выругался Михальцевич в адрес Иванчикова, – так и не отвязался.
Взошли на крыльцо, оттуда видели, как беглым шагом направлялась в их сторону группа людей с винтовками и впереди – тот самый рыжий ушастик.
– Ну, мон шер, – сказал Шилин, – мы обложены красными флажками. Мы в облаве. – Лицо его сделалось жёстким, в глазах застыла смертная тоска, рот был горько сжат. – Конец, финита.
– Почему конец? В дом мы их не пустим, а ночью вырвемся. – Михальцевич часто дышал от бега и волнения. – Мы в крепости, стены будут нашей защитой. – Он отворил дверь и вошёл в хату. – Эй, есть здесь кто?
Откликнулся и вышел им навстречу старик в овчинной безрукавке, в валенках, седой, сгорбленный, маленький, как гномик.
– Кто вы? Чья усадьба? – спросил Михальцевич.
– Хутор бывшего земского врача. Он куда-то съехал, а я стерегу. Школа тут будет.
– Ты один?
– Один.
– Давай труси отсюда, сейчас же! – Михальцевич взял старика за тонкую, поросшую седым пухом шею, подвёл к двери и вытолкнул на крыльцо. Дверь запер на засов и на крючок. – И со двора выметайся!
Северная стена в доме была глухая. На четырех окнах западной – дощатые ставни, на остальных – железные решётки. Только в одной комнате были два ничем не защищённых – стекло да тряпки – окна.