Облава
Шрифт:
– Раньше, бывало, ну ещё до войны, при царе, два раза тут поезд проходил, – говорила женщина постарше второй, помоложе, – сидели они рядом с Иванчиковым на скамейке, и тот слышал весь их разговор.
– Так тогда же не стреляли, как сейчас, не убивали людей, – отвечала младшая. – А то вот уже шесть лет как стреляют да стреляют.
– Ой, не кажы, ето ж кали уже тот мир настанет. – Старшая перекрестилась. – У нас вунь из лесу налетели да троих убили и две хаты спалили. За то, что коммунисты.
– А сами коммунисты что вытворяют, – сказала младшая
– Как не слыхать. Ето ж не в Крапивне, а в Вишенках. Пришли два комиссара, повечеряли, тама в хате и ссильничали, – сказала старшая тоже вполголоса.
– А боженька, так это, значит, было и в Вишенках и в Крапивне. Может, и ещё где. Скажи-тка мне, – она наклонилась к самому уху старшей, – неуж это Ленин дозволяет своим комиссарам обирать людей и насильничать? А?
Старшая задумалась, помолчала, ответила:
– Сказывают, даёт дозвол делать такое с панами да с буржуями.
– Так поп-то не буржуй, он святой церкви, богу служит. Да девочка та не панская. А правда ли, что мужики там взбунтовались и кричали на сходе: долой всех коммунистов?
Иванчиков, до этого терпеливо слушавший их беседу в надежде почерпнуть что-нибудь интересное с точки зрения его службы, не выдержал:
– Тётки, что вы плетёте, – сказал тихо, чтобы не привлечь внимания других пассажиров. – Ленин за такие дела расстреливать приказывает. А вы: дозвол даёт… Прикусите языки. А те насильники не коммунисты, а бандиты с чужими документами.
Женщины испуганно притихли, а Иванчиков встал и снова пошёл к начальнику станции.
«Вот темнота, – злился он, – надо же, какую утку пустили: коммунисты с ведома Ленина грабят и насилуют. Придумают же».
Начальник станции за своим столиком что-то писал, на Иванчикова и не оглянулся, сказал, опережая его вопрос:
– Поезд будет. Когда – не знаю, – и продолжал писать.
Настроение у Иванчикова испортилось. Понял: бандиты опять запутали следы. Не придут они на станцию. Если б им впрямь надо было ехать, давно бы объявились. Хитрая все же у них тактика: говорят, будто идут в одно село, дорогу туда расспрашивают, а появляются совсем в другом. Петляют, как зайцы.
К начальнику станции зашёл и Бобков.
– Что, глухо? – спросил он.
– Глухо, – ответил Иванчиков. – Проворонили мы их. Вот гады! И где они могут быть, как ты думаешь? Может, в Муравилье? Там же церковь.
Говорили они, не обращая внимания на начальника станции, который все ещё что-то писал.
– Могут и в Муравилье быть, – подумав, ответил Баб-ков. – А мы туда сейчас и слетаем.
Он даже обрадовался этому своему решению: сидеть на станции и ему и его хлопцам прискучило. На прощанье пожал руку Иванчикову, начальнику станции, молодецки козырнул, звякнул шпорами и вышел.
– А я вас знаю, – не отрываясь от стола, сказал начальник
– Послушайте, и вы тоже, как те… бабы, – обиделся Иванчиков. – Не комиссаров, а бандитов.
– А кто их знает. Сейчас все может быть. Ничему нельзя удивляться.
Иванчиков шагнул к двери, чтобы уйти, и в это время послышался звонок. Начальник станции снял трубку.
– Слушаю. Понятно. Поезд? Значит, идёт? – лязгнул трубкой о рычаг, крикнул, высунувшись в окно: – Эй, граждане хорошие, поезд идёт! Прошу покупать билетики.
Иванчиков постоял в раздумье: вернуться ли ему в уезд на этом поезде, или ещё походить по сёлам, предостеречь волостные Советы насчёт этих бандитов? И тут снова раздался звонок.
– Кто, кто? – допытывался начальник станции, сняв трубку. – Дамочка, не тараторьте, говорите спокойно. Да. Ну, здесь. Иванчиков? Это его фамилия? Ну и что? Хорошо, дамочка, позову… Товарищ Иванчиков! – крикнул он, отняв от уха трубку. – На провод!
Иванчиков узнал голос раньше, чем она назвалась. Говорила взволнованно, приглушая голос, чтобы не услышали те, кто там был поблизости.
– Они тут, в Липовке, на разъезде, – говорила Катерина. – Сивак… Нет, не ошибаюсь. И с ним ещё один, из банды. Поезда ждут. Куда хотят ехать? На Гомель.
– Я приеду, – сказал ей Иванчиков, тоже приглушая голос и прикрывая рукой трубку. – Приеду. Буду в пятом вагоне. В пятом! – А когда повесил трубку, хлопнул себя по лбу: – Дурень, а будет ли там пятый вагон? Дурень, надо было сказать – в первом.
18
Поезд подходил к разъезду медленно: в том месте был подъем. Паровоз сильно дымил, тяжело отдувался паром.
– Ну, мон шер, – положил Шилин Михальцевичу руку на плечо, – помаши ручкой этим лесам и болотам. Впереди у тебя Париж.
Михальцевич промолчал, все внимание его было занято Катериной. Он заметил, что она тоже не спускала с него и с Шилина глаз, и расценил это по-своему: дамочка не хочет с ними расставаться. Подошёл к ней, сказал:
– Мадам, было бы славно, если б мы сели в один вагон: вы скрасили бы нашу дорогу. Не возражаете?
Катерина озабоченно посмотрела на поезд, который уже останавливался.
– Хорошо, не возражаю, – ответила она, выдавив на лице принуждённую улыбку. – Давайте сядем в пятый вагон. – И снова оглянулась на поезд. – Только в пятый… в пятый.
Прополз мимо паровоз, заскрежетали колёса вагонов, лязгнули буфера, поезд дёрнулся, замер на месте. Катерина махнула рукой Михальцевичу, побежала к пятому вагону – он остановился недалеко. Взобраться в тамбур ей помог Шилин.
Это был типичный вагон всех поездов того времени: окна повыбиты, краска облезла, там-сям светились дыры в стенах – вагон попадал под обстрелы. Людей набилось битком. Шилин и Михальцевич, помогая Катерине, все же втиснулись в первое купе. Михальцевич согнал со скамьи какого-то хлопца, предложил сесть Катерине, сел и сам.