Облава
Шрифт:
Но выйти ему не дали. Девицы с хохотом повисли на нем, а одна и вовсе встала на колени перед ним и поймала жарким ртом его вставшего по стойке «смирно» бойца — и тут же дверь в дальней стене ванной комнаты, которую Меркуленко принял поначалу за дверцу стенного шкафа, распахнулась. Оттуда выскочил тонкий высокий мужик в униформе, лица которого Николай Николаевич даже не разглядел, потому как увидел только черный глаз фотообъектива, и тут же был ослеплен очередью вспышек. Он поскользнулся и уперся рукой в бортик ванны.
Меркуленко, глухо заревев, отбросил девок в сторону, но они уже и сами выпустили его, резво бросившись вон из ванны — мужик с фотоаппаратом подал руку сначала одной, потом второй, помогая им побыстрее вылезти. Больше не обращая
Наступила тишина — слышно было только мерное гудение движка да плеск бурлящей воды джакузи. Меркуленко зажал уши руками, крепко зажмурился. Он стоял посреди ванны и проклинал все на свете — и эту чертову командировку, и немецких шлюх, и… больше всего себя, который дал такую слабину, такого дурака свалял, размяк под пение успокоительных струй джакузи. Произошла классическая подстава… И его, словно школьника, словно пацана, словно дитя неразумное, обвели вокруг пальца…
Глава 26
26 сентября
15.10 (время московское)
Антонина Сергеевна машинально посмотрела на часы — изящный золотой хронометр «Картье», подаренный ей Марленом Федоровичем еще в Петербурге накануне перевода в Москву. В третий раз за последние полдня Аллочка куда-то намыливается смыться. Все куда-то бегает, суетится, аж раскраснелась… С самого утра какая-то не такая, самоуглубленная… Неужели переживает за себя? Или за своего любимого шефа? Целый день звонят, спрашивают Аллу Петровну и удивляются, что вместо нее трубку в секретариате Меркуленко берет незнакомая дама… Она уже устала им всем объяснять, что Алла Петровна в отпуске, Николай Николаевич в командировке… Она снова посмотрела на крошечный циферблат. Четверть пятого…
— Алла Петровна, вы завтра будете? — Антонина Сергеевна проговорила нараспев свой вопрос, догадываясь заранее об ответе. И не ошиблась.
— Да нет, я же с сегодняшнего дня в отпуске! — Алла Петровна накинула красный плащ и торопливо пошла к двери.
— Вы уже уходите? — точно выстрелом остановила ее Антонина Сергеевна.
Та испуганно обернулась:
— Нет-нет, я на минутку… Я еще вернусь!
Едва за Аллой Петровной закрылась дверь, Антонина Сергеевна достала из сумочки мобильный, нажала кнопочку и, подождав несколько секунд, тихо заговорила:
— Марлен Федрыч, она опять вышла… Да… Не знаю… Говорит, на минутку… Возможно, в ту же будку… Да.
Она убрала мобильник, встала и, подойдя к окну, отдернула тяжелую белую штору. Внизу, тремя этажами ниже, лежала Старая площадь. По тротуару мимо гранитных стен мрачного здания спешили редкие прохожие. Из подъезда выбежала женщина в красном плаще с развевающимися полами и повернула направо.
Женщина в красном плаще направилась к стоящей на углу телефонной будке и зашла внутрь.
Антонина Сергеевна вздохнула и задернула штору. Бедняжка, подумала она и презрительно поджала губы. Бедняжка, ну, ты сама напросилась…
«Сам напросился… Сам, дурак, напросился», — мысль билась в мозгу, словно зажатая в кулаке муха. Тревожная, мерзкая, нехорошая была мысль. Вернее, нехорошими были последующие умозаключения, о которых совсем не хотелось даже думать. Николай Николаевич поспешно обтерся махровой простыней, оделся и, уже опасаясь даже ваз с цветами и полированной мебели, осторожно выглянул в гостиную. Конечно, никого. Хотя почему — конечно? Теперь и в сортире будешь думать об опасности. Кто же это все подстроил, кто же это так нагло учудил ему такую подлянку и, главное, зачем? В чем задумка провокаторов?
Только аморалки ему сейчас не хватало! Меркуленко был номенклатурным работником новой формации, так сказать ельцинского призыва: научный сотрудник одного из неприметных московских НИИ, он пришел работать в здание на Старой площади в начале девяносто
Меркуленко давно запретил себе вспоминать о своей отнюдь не последней роли в организации тех кинооператорских работ, потому что подсознательно опасался, что в один прекрасный день может и сам стать объектом «натурных съемок». И самое главное — он очень щепетильно следил за непорочностью своих контактов с представительницами прекрасного пола и никогда, ну просто никогда не позволял себе утратить бдительность в сомнительных обстоятельствах — как, скажем, в прошлом году во время круиза по Карибскому морю, куда он отправился вместе с депутатами Государственной думы… А сомнительных обстоятельств там было, прямо скажем, предостаточно…
И вот на тебе — пришла беда, откуда не ждал… Вот так всегда: живешь себе не тужишь, долго карабкаешься наверх, к желанной цели, наконец добираешься до нее, привыкаешь к своему высокому положению, и вдруг бац — вся конструкция, на которой вроде бы успел утвердиться, начинает шататься, ходить ходуном, словно незакрепленные строительные леса. Он перепугался не на шутку. Вроде бы глупое никчемное событие — посмеяться над ним, не более, но, как снежок, пущенный с горы, обрастает все большей массой, превращается в тяжелое снежное ядро, сметающее все на своем пути, так и недавнее происшествие в ванной, поначалу показавшееся чьей-то дурацкой шуткой, тревожило его все сильнее.
Меркуленко, как зверь в клетке, метался по гостиной — десять шагов от кресла до стены, пятнадцать шагов от двери до балкона; туда-сюда, туда-сюда. Что за чертовщина! Кто бы мог подумать! Посоветоваться, что ли, с кем-нибудь? Мол, вот какая дикая штука приключилась в цивилизованной Европе — обхохочешься. И самое главное, если бы и впрямь захотел развлечься со шлюхами, не было бы так обидно. А то прямо как мальчишку, как пацана глупого!..
Ему в голову даже не пришла мысль, которая бы сразу осенила любого нормального гражданина шенгенского пространства — вызвать администрацию отеля, потом полицию, потом запротоколировать факт несанкционированного вторжения в номер. А что это даст? Уж коли сплясал под чью-то коварную дудку — ничего не изменишь, назад не отыграешь, придется смириться, но самому выставлять себя на посмешище — уж увольте! Тем более что Николай Николаевич отлично знал механизмы и законы российского политического интриганства, знал в тонкостях, в совершенстве, знал, что так вот, нахрапом, дела не делаются, к таким подлым подставам подводят нежно, неторопливо, загодя пытаются проштрафившегося человека образумить, урезонить — вот как было с тем упрямым дядечкой, похожим на генерального прокурора… Потому-то Николай Николаевич и был сейчас потрясен ломовой грубостью сотворенной с ним провокации. Это не в духе кремлевских подковерных ристалищ… А в духе…