Обман

Айхель Кристин

– Да перестаньте.

– Я многому научилась. Впервые в жизни я серьезно попробовала взглянуть на себя со стороны глазами мужчины. Точнее говоря, вашими глазами. В субботу вечером после вскрытия завещания я надела свое лучшее платье, подкрасилась, накрутила волосы на бигуди и соорудила себе более чем смелую прическу. Я с надеждой подошла к зеркалу, волнуясь, словно девушка-подросток с румянцем на щеках. Это было ужасно. Я смотрела на себя, то есть рассматривала пугливую маленькую мышку с усталым лицом и безвкусным шиком каталогов фирм, торгующих по почте. Я попробовала нацепить на уши клипсы, затем повязала на голову пестрый платок, подняла пучок волос, снова опустила… Никакого толка. Я продолжала рассматривать в зеркале свое лицо, и вот по моим щекам потекли слезы, медленно и беззвучно, не переставая; они продолжали литься даже после того, как я разделась, вся разбитая, пожелтевшая, похожая на старую деву и еще какой-то комический персонаж. Все воскресенье я провела в постели. В понедельник утром позвонила и сказалась больной. Я сварила себе чашку кофе, потом еще одну, затем выпила подарок моего шефа ко дню рождения – бутылку дешевого

шампанского, которое несколько недель простояло в холодильнике. И тогда я решила, что важно выглядеть так, чтобы привлечь к себе внимание такого мужчины, как вы. Я решила стать неотразимой. Своего рода эксперимент. Уже ради этого стоило с вами познакомиться. Знаете, хотя большинство женщин постоянно размышляет о своей внешности, они реально решаются на какие-то перемены лишь от случая к случаю. Выспрашивают утомленных парикмахеров о том, какая прическа им идет, покупают, то, что попадается на глаза на прилавках товаров, предназначенных для распродажи. А вот я накупила себе целый ворох журналов – дешевые издания с пестрыми обложками и иллюстрированные глянцевые журналы для избранного читателя. В них я выискивала фотографии, на которых остановился бы взгляд мужчины. Мне требовалось изображение женщины, которая представляла бы собой настоящее явление. На такую фотографию я наткнулась уже во втором иллюстрированном журнале. Это была какая-то американская актриса, которая улыбалась прямо в камеру на каком-то благотворительном мероприятии. Прекрасная стрижка и макияж идеально гармонировали с эксклюзивным костюмом красного цвета. Короче, она производила потрясающее впечатление, как говорили прежде. Мне хотелось выглядеть так же, как она, – блистательная, уверенная в себе, соблазнительная. Я вырезала фотографию, мне ее увеличили, и я пришла с нею в парикмахерскую. Мастерицы салона меня высмеяли: мне хотелось короткую стрижку и еще покрасить волосы в красновато-коричневый цвет вместо моих беспорядочно торчавших лохмушек. Когда три часа спустя я получила желаемую прическу, мастерицы уже не смеялись. Потом первый раз в своей жизни я отправилась в действительно дорогой салон мод и снова услышала глупое хихиканье. Продавщицы с умилением разглядывали мои ярко-зеленые поплиновые брюки и спортивную куртку с капюшоном из искусственного меха. Когда я выложила перед ними фотографию из журнала, реакция была следующая: что? простите, вы хотите именно такой костюм? Я приобрела пять костюмов, которые строго соответствовали крою на фотографии. Продавщицы только снисходительно улыбались – еще никогда в жизни я не тратила за один раз столько денег. В какой-то момент мне стало дурно, потом я почувствовала, что не сознаю суть происходящего вокруг, потом на меня накатилось какое-то редкое ощущение, отчего чуть не подкосились ноги. Мне просто неведомо было такое состояние, когда тратишь так много, чересчур много денег – больше, чем я хотела, и больше, чем могла себе позволить, и от осознания этого я вся взмокла. Такое испытывают, наверное, и другие женщины. Ведь на это пошли все мои накопления. Тем не менее я ни на миг не усомнилась в правильности этого вложения. Потом я направилась в обувной магазин, на фотографии актриса была изображена во весь рост с головы до ног, я и в этом магазине развернула сложенную вчетверо фотографию, но здесь никто не сомневался и не улыбался, потому что при моей новой прическе и новом костюме я уже представляла собой явление. Все это изменило мою осанку и походку. Я не задумываясь тут же выбросила свои старые полуботинки и с высоко поднятой головой вышла из магазина. Повернувшись к витрине, проверила свое отражение. Мне хотелось громко закричать от счастья и смущения: почему я не сделала все это раньше?! Потом наступил момент выбора того, чего не было видно на фотографии… Не знаю почему, не знаю, что это такое, скупость или пуританское воспитание, или равнодушие к собственному телу. В любом случае у меня никогда не было красивого нижнего белья. Я направилась в маленький магазин, где торговали вещами, о которых я даже никогда не слышала. Осторожности ради я отводила взгляд от ценников. У меня еще был кредит. И на всю, буквально на всю сумму я накупила нижнего белья, такого дивного и изумительного, отделанного кружевами, в котором впервые в жизни я действительно почувствовала себя женщиной. В тот же день я устроила себе тест. Адвокат, у которого я работала, каждый вечер около семи часов отправлялся в один бар. Я часто туда ему звонила, если вдруг являлся какой-нибудь клиент по неотложному делу. Это был бар в богатом отеле. Консьерж в ливрее открыл мне стеклянную дверь. Вначале на своих высоких каблуках я неуверенно ступала по мягким коврам, потом прошаркала по белому мрамору, прежде чем переступить порог бара. Мой шеф был там, беседовал с коллегой. Я присела за соседний столик. Пианист играл в полутемном баре, но сердце у меня сильно билось. Я заказала бокал шампанского и выпила все, правда, мелкими глотками. Между тем мой шеф два или три раза обвел меня заинтересованным взглядом, так и не узнав во мне свою помощницу. Пианист продолжал играть, я же только улыбалась, нисколько не сомневаясь: мне удалось поймать ритм, уловить душу музыки. На следующее утро я позвонила в канцелярию и сообщила, что мое выздоровление затягивается. Шеф был в отчаянии. Его интересовало только одно: когда я снова выйду на работу. Я ответила, что приступаю к лечению немедленно. Сердечная слабость – дело серьезное, заметил он. – Вы сталкиваетесь с проблемами сердца как женщина. Можно подумать, это привилегия мужчин. Сердечно благодарна за ваше сочувствие, проговорила я и повесила трубку.

– Аплодисменты, аплодисменты.

– О, благодарю.

– Вы действительно последняя…

– Вы изменили мою жизнь.

– Мои поздравления. Значит, вы выжали максимум возможного из своего типа внешности. Серая мышка превратилась в маленькую крысу. Неплохо.

– Давайте все спокойно обсудим.

– Спокойно? Я мог бы вас погубить.

Мне нечего больше терять.

– Вы этого не сделаете. Поскольку вы этого не хотите да и не можете. Я не жертва. Это действительно так. И вы всего-навсего режиссер, интриган, строящий козни, ангел тьмы. Убийство, совершенное в состоянии аффекта, – нет, это не про вас.

– Чего вы добиваетесь?

– Нового завещания.

– Моего завещания?

– Именно.

– Вы что, желаете со мной покончить?

– О нет, милейший. На это я не способна. Вы составите завещание, согласно которому я становлюсь единственной наследницей. Такое, знаете ли, маленькое симпатичное завещание, разумеется, профессионально проработанное. Потом вы исчезнете из виду, а я инсценирую вашу смерть. Без вашего участия. Автомобиль полностью выгорит, останутся лишь несколько вещей, ранее вам принадлежавших, – ваши часы и золотое портмоне. А при последующем вскрытии завещания присутствовать буду только я одна, растерянная, удрученная горем, хоть и смирившаяся, но все еще переживающая то, что была взята в заложницы… Дрожащими руками я подпишу все документы, чтобы когда-нибудь начать новую жизнь.

– Вы сущий дьявол.

– Добро пожаловать в наш клуб.

– Телефон звонит.

– Это, наверное, Кокин. Чего вы ждете? Снимите же трубку.

– Если Кокин, если она действительно намерена расправиться со мной, это была бы, по сути дела, последняя точка в вашем плане, не так ли?

– Я восхищена вашей проницательностью.

– Боже праведный.

– Тогда вперед, снимите трубку.

– Нет, я в ванной.

– Надеюсь, это вы не всерьез.

– У меня есть шанс?

– Чего бояться? Телефон продолжает звонить. Она жаждет пообщаться с вами. Просто возьмите трубку в ваши изящные ручки.

Я помню, как вы держите свою головку, как пьете чаи маленькими глотками, – нет, они не смогут лишить меня этого. Ваша лучистая улыбка, то, как вы поете, импровизируя, как проникаете в мои сны, – нет, они не способны отнять это у меня. Мы никогда не сможем встретиться опять на ухабистой дороге любви. И тем не менее я всегда, всегда буду помнить о том, как вы держали в руках нож, как мы танцевали до трех утра, о том, как вы изменили мою жизнь; нет, нет, им не дано лишить меня этой памяти! Нет! Они не смогут лишить меня этого.

– Как жаль. Вы чуточку опоздали. Самую малость. Бедная Кокин. Она наверняка вся истерзалась в думах о вас.

– Я вас ненавижу.

– Гопля! Как-никак я ваша коллега.

– Я вам доверял.

– Вы доверяли мне кое-что. Не более.

– Что же еще вы хотите знать?

– Все.

– А зачем?

– Мне кажется, я одержима болезненной страстью к этому. Правда, иногда мне трудно понять, к чему меня тянет сильнее – к вам или к вашим историям.

– А если все они уже рассказаны?

– Придумайте что-нибудь новое.

– По-вашему, все так просто?

– Вот именно.

– Я исчерпал себя.

– Далеко не так, как вы думаете. Взять хотя бы историю с Хризантемой.

– Ради Бога, оставьте в покое Хризантему.

– Она, очевидно, нас покинула. Столь же очевидно, что не совсем добровольно.

– Ваше любопытство вызывает у меня отвращение.

– Надо радоваться, что еще кто-то проявляет к вам такой живой интерес.

– Ко мне? Может, к моим историям? Вы проглатываете их, как шоколад с начинкой. Смотрите, можно ведь и объесться!

– Ради вас я многое поставила на кон. Уже забыли? Вы вполне могли бы оказаться сейчас в тюремной камере.

– И почему все так? Вы ведь требовали денег и больше ничего.

– Верно. Точно так же, как и вы.

– Я артист, поэтому отношусь к своей профессии серьезно. Я вовсе не отпетый мошенник. Дамам я дарил только счастье.

– Сожалею, что принесла вам так мало радости. Дело в том, что я пока только учусь.

– Ладно уж, фрау доктор.

– Ну давайте, рассказывайте.

– Я вам больше не доверяю.

– Именно сейчас вы должны были бы мне доверять. Ведь как раз сейчас вы все узнали обо мне.

– Я в этом не уверен.

– Благодаря моей заботе вы неплохо устроились.

– В этом весь ужас.

– Вы любите Кокин, я знаю, а во мне вы нуждаетесь. Хотя бы как в собеседнице.

– А как насчет тайны исповеди, мой друг?

– Вы имеете в виду Хризантему?

– Все это так далеко…

– Однако прошло не так уж много времени.

– Немного, значит. А документы? Иногда вы невыносимы.

– На этот комплимент могу ответить тем же.

– Вы знаете шлягер «Очарование»?

– Нет.

– «В моей душе очарование, тревога и смущенье».

– Мне больше нравится хит «Ты обними меня, не будь таким ребенком шаловливым. Уж лучше к мамочке в объятья устремись».

– Угомонитесь, пожалуйста. Женщины – они были в восторге от моего тела, моего идеального тренированного тела. В детстве я страдал полнотой. Это всем бросалось в глаза. Я умолял свою маму покупать мне большие фуфайки. Но тогда такие еще не носили. Я имею в виду широченные свитера и раздувавшиеся брюки, в которых сегодня ходят дети. Гигантские тенниски с нанесенными на них цифрами в сочетании с бейсбольными шапочками. Тогда в моде были тесно облегающие нейлоновые вещи. Я плакал от стыда и огорчения, и до сих пор мне кажется, что я страдаю избыточным весом, поэтому иногда чувствую себя маленьким и толстым подростком, скрывающимся в этой объемной и крепкой телесной оболочке и испытывающим панический страх, что кто-нибудь увидит, какой я на самом деле. Я не доверяю собственному телу. Я каждый день занимаюсь гимнастикой, отжимаюсь и так далее, но очень боюсь, что иссякает власть доброй феи, которая подарила мне в шестнадцать-семнадцать лет прекрасное тело и избавила от мучительной плоти, свисавшей, как промокшее пальто, в котором я мог с трудом передвигаться и которое так и тянуло меня в грязь под ногами. Я боюсь, что вдруг ослабнет магическая сила и что я снова буду похож на того маленького толстого юношу, каковым фактически являюсь.