Обманутое время
Шрифт:
— Вроде все в порядке.
— Тебе больно. По глазам вижу!
Он покосился на нее. В ее взгляде он прочел сочувствие, тихое, доброе сочувствие, отчего сразу захотелось зарыться лицом в ее волосы и по всем признаться.
— Я осмотрю рану, дам тебе пару таблеток аспирина и, может, сделаю перевязку. Садись, Кэл. — Либби взяла у него полотенце и подвела к стулу. — Будь умницей.
Он сел, смерив ее изумленным и слегка раздраженным взглядом.
— Ты говоришь совсем как моя мама. Она в ответ похлопала его по щеке,
— Сиди смирно! — Она сняла повязку, осмотрела рану и нахмурилась. Кэл заерзал на стуле. — Сиди смирно! — повторила она негромко. Какая уродливая рана, глубокая, с неровными, рваными краями. Вокруг нее багровый кровоподтек. — Уже лучше. Заражения, кажется, нет. Но шрам останется.
Кэл дотронулся пальцами до раны и ужаснулся:
— Шрам?!
«Значит, он все-таки тщеславен», — подумала Либби, и на душе у нее отчего-то стало теплее.
— Не волнуйся, сейчас шрамы в моде. Мне было бы спокойнее, если бы тебя зашили, но боюсь, что моей ученой степени в рукоделии недостаточно для такой важной операции.
— Твоей… чего?
— Шучу. Потерпи, сейчас немножко пощиплет.
Когда она принялась прижигать края раны, он, не удержавшись, громко выругался и, не давая ей закончить работу, схватил ее за руку.
— Пощиплет? Немножко?!
— Крепись, Хорнблауэр! Подумай о чем-нибудь другом.
Кэл стиснул зубы и сосредоточился на ее лице. Жгло так, что он зашипел. Глаза Либби светились состраданием, но руки действовали решительно. Она уверенно промыла рану, нанесла мазь и перевязала ему голову.
Через окно проникал бледный утренний свет. Кэл глядел на нее и не мог наглядеться. А она в самом деле настоящая красавица! Хотя совсем не пользуется косметикой… да и пластические операции явно не делала. С таким лицом — волевым, решительным и вместе с тем женственным — она появилась на свет. Ему снова захотелось погладить ее по щеке. Он вспомнил, что кожа у нее мягкая, как у младенца. И как она легко краснеет и бледнеет! Все чувства моментально отражаются у нее на лице.
Может быть, очень может быть, она для своего времени обычная женщина, сказал себе Кэл. Но для него она неповторима и невыносимо желанна. Вот почему ему сейчас так больно… Он приказал себе расслабиться. Вот почему он никого в жизни так не хотел, как хочет ее.
Кэл нахмурился. Либби — уроженка двадцатого века. Сейчас она настоящая, реальная. А он кто? Иллюзия, мираж. В двадцатом веке он еще не родился, и все же он никогда не чувствовал себя таким живым, как сейчас.
— Ты часто этим занимаешься? — спросил он вслух.
Огорченная тем, что невольно причинила ему боль, Либби отозвалась рассеянно:
— Чем «этим»?
— Спасаешь людей.
Уголки губ у нее дрогнули, и Кэл снова напрягся. Как хочется ощутить их прикосновение!
— Ты у меня первый.
— Вот и хорошо.
— Все, готово.
— Ты забыла
— Вот тебе — за то, что был таким смелым. — Она наклонилась и прижалась губами к месту над повязкой.
— Все равно болит. — Он взял ее за руку, не дав отойти. — Может, еще разок?
— Пойду принесу аспирин. — Ее рука обмякла. Она могла бы отступить, когда он встал, но что-то в его глазах подсказало ей, что делать этого не стоит. — Калеб…
— Со мной ты волнуешься… — Он провел пальцем по ее ладони. — Это очень возбуждает.
— Я не пытаюсь тебя возбуждать.
— А тебе и пытаться не надо. — Кэл снова удивился. Как она взволнована! Взволнована, но не испугана. Если бы он почувствовал, что она его боится, он бы сразу остановился. Он поднес ее руку к губам и перевернул ладонью вверх. — У тебя замечательные руки, Либби. Мягкие, нежные. — В глазах у нее отражались смешанные чувства: смущение, замешательство, желание. Обрадованный последним, он притянул ее к себе.
— Остановись. — Либби испугалась, так неубедительно прозвучал ее голос. — Я же тебе сказала, я… — Он прижался губами к ее виску, и колени у нее сделались ватными. — Я не собираюсь ложиться с тобой в постель.
Что- то тихо шепча, словно утешая ее, он провел рукой вдоль ее позвоночника, прижал к себе и вдруг удивился возникшему чувству — оказывается, ему давно хочется именно этого! Ее голова оказалась у него на плече, как будто они приготовились танцевать. Жаль, что сейчас нет музыки — они бы станцевали медленный танец… Кэл улыбнулся. Ни одна его подруга не любила танцев. Правда, ему и самому не очень-то прежде хотелось танцевать.
— Расслабься, — прошептал он, гладя ее затылок. — Я не собираюсь заниматься с тобой любовью. Я всего лишь хочу тебя поцеловать.
От страха Либби словно одеревенела.
— Нет, я не…
Он охватил пальцами ее затылок. Позже, когда к Либби вернулась способность соображать, она уверяла себя: наверное, он нечаянно сдавил какой-нибудь нерв, какую-нибудь тайную точку. Ее захлестнуло невыразимое удовольствие, и голова покорно откинулась назад. С жадностью, удивившей его самого, он прильнул к ее губам.
Либби стояла, не сопротивляясь и не вырываясь. Ни страха, ни гнева она не чувствовала. Она была как провод под напряжением. Ей смутно припомнилось, как когда-то она дотронулась до оголенного провода и ее сильно ударило током.
Он целовал ее нежно, поддразнивая, щекоча, приятно возбуждая и мучая. Потом слегка, как бы играя, куснул, и его ласки сделались более настойчивыми, вызывающими. Особенно возбуждал контраст теплых, мягких губ и жесткой трехдневной щетины; он быстро потерся щекой о ее щеку и тут же лизнул ее кончиком языка.