Обретение
Шрифт:
«…а что, в России теперь все наши работы забрали?»
«…«Несокрушимая свобода»… какое пафосное название для того, чтобы…» — голос обрывался.
Никто не произносил вслух главного: слова «ядерный удар». Его тщательно избегали, заменяя эвфемизмами: «акция возмездия», «стабилизация», «нейтрализация угрозы».
Информационный вакуум заполнялся не фактами, а тщательно сконструированным нарративом. И этот нарратив был страшнее любой тишины. Он не отрицал катастрофу —
Алексей чувствовал, как его собственный разум начинает неметь под этот мерный, бесстрастный гул. Единственным спасением был взгляд, который он иногда ловил через всю кают-компанию — взгляд Ами. В ее темных глазах он видел то же самое: понимание, что они наблюдают за грандиозным, циничным спектаклем. Спектаклем, в котором им самим скоро предстоит занять отведенное место статистов.
«Колыбель» плыла по спокойным, безмятежным водам. Но внутри нее, перед мерцающим экраном, медленно рассеивался последний призрачный туман надежды на то, что в мире осталось что-то знакомое и настоящее.
Смартфон лежал на столе в каюте Алексея, как немой укор прошлой жизни. Его экран периодически мертво вспыхивал — иконки сети и Wi-Fi подмигивали обманчивой надеждой, суля связь с миром, который, как он теперь знал, не просто изменился. Он стал другим, чужим и циничным, и эти зеленые закорючки были его самой жестокой насмешкой.
Десятки раз он тыкал в иконку вызова. Набирал номер родителей. Слышал долгие, прерывистые гудки, от которых сердце принималось колотиться, цепляясь за призрачный шанс. А потом — щелчок. И мертвая, всепоглощающая тишина. Связь обрывалась всегда. Днем, ночью, на рассвете. Как будто невидимый цифровой цензор на другом конце света с холодной, алгоритмической эффективностью отслеживал его попытки и безжалостно рвал провод.
«Все порты закрыты», — прозвучало когда-то из репродуктора. Очевидно, для победителей «закрыты» были и цифровые гавани. Они были отрезаны. Изолированы. Им позволили уйти в Австралию, как стравливают со двора ненужную собаку, но не позволили крикнуть о себе.
Отчаяние, острое и тошнотворное, начало разъедать его изнутри. Он видел, как другие члены команды тоже безуспешно тыкались в его телефон, с надеждой поднося его к уху и с одной и той же горькой гримасой опуская руку. Они смирились. Приняли это как очередной незыблемый закон нового мира.
Но у Алексея был ключ от закрытых дверей. Странный, не до конца изученный, пугающий, но ключ.
Он решился следующей ночью.
Когда «Колыбель» погрузилась в сон, оглушенная гулом дизелей и тоской, он закрылся в своей каюте, щелкнул выключателем и сел на край койки, сжав в ладонях холодный, гладкий корпус смартфона. Он не стал набирать номер. Вместо этого он закрыл глаза и попытался сделать нечто немыслимое.
Он начал не ждать соединения, а проводить его.
Сначала
Луч достиг спутника. Он почувствовал это как едва уловимый толчок в основании черепа, легкое электрическое щекотание. Его внутреннее зрение зафиксировало сложную, поврежденную, но живую электронную начинку. Он мысленно «обошел» блокировки, нашел едва теплящийся трансивер — крошечное сердце в металлическом гробу.
Затем — новый, стремительный рывок. Вниз. Со спутника на наземную станцию где-то в Токио. Он ощутил это как падение в светящуюся, оглушительную паутину глобальной сети. Мириады сигналов, кричащих голосов, потоков данных обрушились на него. Голова раскалывалась от боли, его тошнило от перегрузки. Он едва не сорвался, уцепившись за единственную цель — петлю обратной связи петербургской АТС.
Он мысленно продирался сквозь лабиринты маршрутизаторов, через разорванные океанские кабели, через перегруженные, едва дышащие узлы связи. Это было похоже на попытку пронести свечу сквозь ураган. Каждую секунду его ментальная нить могла порваться.
И вот он — родной городской код. Он «увидел» спальный район, знакомые до боли серые дома, подъезд… квартиру. Смартфон отца на тумбочке возле кровати.
«Только бы они взяли трубку…»
Он мысленно «набрал» номер. Внутри своей головы он услышал настоящие долгие гудки. Не эмуляцию телефона, а вибрацию настоящего тока в настоящей медной проволоке, тянущейся через тысячи километров.
Один. Два. Три…
Сердце колотилось так, что отдавалось в висках. Гудки продолжались! Его не сбросили!
Щелчок. И тишина. Но не мертвая, а живая, наполненная далекими, уютными фоновыми шумами — скрипом половицы, гулом из окна.
— Алло? — прозвучал голос. Грубый, хриплый, простуженный, родной до физической боли.
Алексей не смог издать ни звука. Комок перекрыл горло. Горячие, предательские слезы сами хлынули по его щекам.
— Алло? Кто это? — голос отца стал жестче, настороженнее, по-военному собранным.
— Пап… — выдавил наконец Алексей, и его собственный голос показался ему сиплым и чужим. — Это я… Лёх…
На том конце крикнули: «Коля! Кто?!». Он услышал испуганный, сдавленный всхлип матери. Потом шорох, словно отец прикрыл трубку ладонью, и приглушенное, резкое: «Тихо, Маша! Сядь! Это Лёшка! Живой!»
— Лёха? Сын? — голос отца вернулся в трубку, в нем появились нотки невероятного, сдержанного облегчения, тут же задавленного привычкой к контролю. — Жив? Целый? Где ты?! Говори быстро, связь… связь сейчас может пропасть.
Алексей пытался говорить связно, но слова путались, набегая друг на друга, как испуганные овцы.