Обретение

Булякаров Салават

— Я жив, пап, всё нормально… Я на корабле… Мы в порядке… Плывем в Австралию… Скоро придем… Мне там билет выдадут, до Токио… А из Токио я домой, выберусь как-нибудь…

Но отец резко, почти грубо, прервал его.

— Домой? — в его голосе не было ни капли радости. Лишь холодная, стальная практичность, выкованная годами службы. — Сын, ты там совсем с солнцем перегрелся? Слушай меня внимательно и запомни раз и навсегда. Забудь. Выбрось эту дурь из головы.

Алексей

замер, словно его окатили ледяной водой.

— Какие домой? Какая работа? — отец говорил отрывисто, рубя фразы. — Тут полгорода — беженцы. Из Китая, с Дальнего Востока. Все, кто смог уйти после. Они спят на коробках высоток недостроя, в подвалах. Рвут друг у друга из рук любую работу. За руль такси сейчас готовы убить. У тебя и в мирное-то не очень получалось устроиться, а сейчас… — он сделал паузу, давая этим чудовищным словам достичь сознания сына. — Тебе тут делать нечего. Понял? Нечего.

Алексей молчал. Внутри него рушилось всё. Картина встречи, родного дома, медленного, трудного возвращения к жизни — рассыпалась в прах под тяжестью этого беспощадного приговора.

— Сиди там, где есть деньги, — продолжил отец, его голос звучал как приказ на поле боя. — В Австралии, в Японии… Неважно. Контрактные деньги ты получишь? Получишь. На полгода проживешь. Осядешь, осмотришься. Потом видно будет. А сюда не спеши. Мы тебя любим, но это ничего не меняет. Здесь другим ты никому не будешь нужен.

Последние слова повисли в эфире тяжелым, унизительным ярлыком. «Другим. Не нужен».

— Я… понял, — с трудом выдохнул Алексей, и его голос прозвучал сдавленно и по-детски беспомощно.

— Держись, сынок. Выкручивайся. Мать… Мать передает привет. Все, связь рвется.

Щелчок. И снова — тишина. Но на этот раз она была абсолютно иной. Глухой, беспросветной, окончательной. Он только что разговаривал с домом, и дом ему сказал: «Не возвращайся. Ты тут лишний».

Алексей медленно опустил телефон на одеяло. Он сидел в полной темноте своей каюты, слушая знакомый скрип корпуса и ровный гул машин, и чувствовал, как последняя связь с его прошлой жизнью рвется не в эфире, а у него в душе. По щекам текли горячие, беззвучные слезы.

Он был абсолютно свободен. И абсолютно, бесконечно один.

Шок от новостей и холодный приказ капитана легли на «Колыбель» тяжелым, неподвижным саваном. Корабль плыл, дизели рокотали ровно, вахты неслись исправно, но жизнь из него будто ушла. Прежнего легкого бахвальства, шуток на камбузе, споров о науке — ничего не осталось. Люди выполняли свои функции молча, с каменными лицами, избегая лишних взглядов.

Именно в этой гнетущей тишине Алексей начал замечать это.

Сначала он думал, что ему показалось. Старший механик Гвидо, вечно ворчавший у открытого иллюминатора

в машинном отделении, замер на полчаса, уставившись в зеленоващую глубину за бортом. Не курил, не пил кофе — просто смотрел.

Потом норвежец-рулевой, сменившись с вахты, не пошел в каюту. Он прислонился к лееру на корме и стоял недвижимо, его обычно живое, обветренное лицо было пустым и отрешенным.

Алексей списал это на общую подавленность, на шок. Пока не увидел то же самое у кока Антонио. Толстяк-весельчак, чьи шутки раньше держали на плаву дух команды, молча смотрел за борт, перемазанный в муке и рыбьей чешуе, и его пальцы нервно перебирали край фартука.

Они не смотрели вдаль, на горизонт, как это обычно делают в море. Они смотрели вглубь. Их взгляды были прикованы к воде у самого борта, будто они пытались разглядеть что-то в темной, непрозрачной на первый взгляд толще.

И это происходило не только днем. Как-то раз, выйдя ночью подышать, Алексей застал на палубе сразу трех человек: радиста Карлссона и двух матросов. Они стояли в разных ее концах, не замечая друг друга, и все трое, как завороженные, вглядывались в черную, фосфоресцирующую ночную воду. Их силуэты были напряжены, позы — неестественно застывшими.

Ледяная догадка кольнула Алексея. Он резко развернулся и почти побежал к каюте Ами.

Она сидела на койке, тоже глядя в стену, но невидящим взглядом. Он распахнул дверь без стука.

— Они все, — выдохнул он, не здороваясь. — Все на корабле. Они тоже… это видят.

Ами медленно подняла на него глаза. В них не было удивления, только усталое понимание.

— Я знаю, — тихо сказала она. — Я чувствую это. Как будто… корабль стал прозрачным. Я чувствую, где кто стоит и куда смотрит. Все они… они тянутся к воде. Как будто она их зовет.

— Луч, — сдавленно произнес Алексей, опускаясь на стул рядом с ней. — Он не прошел бесследно. Он изменил не только нас. Он изменил всех.

Они молча смотрели друг на друга, и в этом молчании висела новая, еще более чудовищная правда. Их тайна перестала быть их тайной. Она стала общей болезнью, тихой эпидемией на борту корабля-лепрозория.

— Они боятся, — продолжила Ами. — Они не понимают, что с ними происходит. Они чувствуют эту… тягу, этот зов, и пытаются его подавить. Поэтому они стали такими… отчужденными. Замкнулись в себе. Им страшно.

Алексей кивнул. Теперь все встало на свои места. Это была не просто депрессия после шока. Это был коллективный, неосознанный ужас перед изменением в себе самом. Люди чувствовали, что с ними творится что-то неладное, и инстинктивно прятались, замыкались в своих раковинах, пытаясь защитить свою привычную идентичность от этого непонятного вторжения.