Обретение
Шрифт:
И третий ад — самый, пожалуй, страшный — это благополучное, солнечное равнодушие. Это ад тех, кто предпочел закрыть глаза, заткнуть уши и делать вид, что бури не существует, пока она не снесет и их ухоженные, прекрасные домики на берегу.
И я понял тогда, что наш с Ами путь не вел ни в один из этих адов. Он вел вниз. Глубоко вниз. Прочь от всей этой людской круговерти с ее идеологиями, лживыми нарративами и трусливым бездействием. Мы не выбирали сторону в этой войне. Мы выбирали океан. И в его безмолвной, безразличной
Глава 11. Лицо из Бездны
Тишина, наступившая после информационного шторма, была оглушительной. Алексей сидел на краю татами, и экран ноутбука перед ним, погасший, тускло отражал его собственное бледное, искаженное лицо. В ушах, забитых цифровым адом, все еще стоял гул — то завывание религиозных фанатиков, то лязг стали тотальной мобилизации, то благостный шепот австралийского равнодушия. Но сквозь этот гул все громче пробивался тонкий, ледяной голосок тревоги. Не глобальной. Личной.
Родители.
Словно очнувшись от кошмара, он схватил свой новый, безликий японский смартфон. Пальцы, привыкшие чувствовать токи данных, сейчас дрожали, с трудом попадая по иконкам. Он лихорадочно пролистал контакты, выискивая знакомый код Петербурга, тот самый номер, что годами был набранным, но не отправленным — символ его неудавшейся жизни и вечной вины.
Первый звонок. Долгие, прерывистые гудки, которые отдавались в виске монотонным, щемящим стуком. Пять. Десять. Пятнадцать. Ничего. Затем — короткие гудки «абонент временно недоступен». Он сжал кулаки.
Не может быть. Просто не ловит сеть. Или спят.
Он посмотрел на окно. За ним был вечер. В Петербурге — глубокая ночь. Да, конечно, спят. Он пытался убедить себя в этом, но холодок под сердцем не исчезал, а лишь крепчал.
На следующий день он звонил с утра. И днем. И вечером. Один раз. Пять. Десять. Результат был всегда один и тот же — эти долгие, издевательские гудки, уходящие в никуда, в мертвую, воющую пустоту разрушенного города, а потом — обрыв.
Тревога перерастала в панику, липкую и тошнотворную. Он ловил себя на том, что постоянно проверяет уровень сигнала, как будто дело было в нем, а не в тех, кто на другом конце провода. Он придумывал оправдания: поврежденные линии, перегруженные сети, новые правила связи. Но внутри росло неумолимое, жуткое знание. Знание, что тишина — это ответ. И ответ этот был плохим.
К концу недели его ритуал стал навязчивым. Он звонил каждый час, словно заклиная судьбу, вколачивая в цифровую пустоту всю свою волю, пытаясь пробиться сквозь тысячи километров молчания. Он уже почти не спал, его глаза были красными от напряжения, а пальцы привычно нащупывали кнопку вызова.
Именно в один из таких моментов отчаянного, машинального листания контактов его палец замер на одном имени. Не на родительском номере. На другом.
Тетя Лида. Соседка.
Старая, добрая женщина с этажа ниже, которая забирала их почту, когда они уезжали, и которой он когда-то
Сердце его бешено заколотилось. Это был шанс. Последняя ниточка. Он почти не дышал, нажимая кнопку вызова и поднося трубку к уху.
Первый же гудок в трубке прозвучал как удар хлыста. Алексей замер, сжав аппарат так, что трещали фаланги пальцев. Он уже готовился к привычной, леденящей душу тишине, но вместо этого на втором гудке раздался резкий щелчок, и тонкий, взволнованный женский голос выпалил:
— Алло? Кто это?
Он не сразу нашел в себе силы ответить. Горло перехватило.
— Алло? Слушаю! — голос в трубке прозвучал испуганно и нетерпеливо.
— Тетя Лида? — наконец выдавил он, и его собственный голос показался ему сиплым, чужим. — Это… это Алексей. Петров.
На той стороне линии воцарилась такая оглушительная тишина, что он на мгновение подумал, что связь все же оборвалась. А потом раздался оглушительный, надрывный вздох, перешедший в рыдающий смех.
— Лёшенька? Родной мой! Господи, слава тебе! Жив! Жив наш мальчик! — она захлебывалась словами, всхлипывала. — Мы уж думали… все думали… По телевизору ничего не понятно было! Мать твоя так плакала…
Сердце Алексея сжалось в ледяной комок. Она говорила о них в прошедшем времени.
— Тетя Лид… — перебил он ее, и голос его дрогнул. — А где… мои? Родители? Почему они не берут трубку? Я уже неделю звоню.
Радостный поток слов со стороны тети Лиды мгновенно иссяк. Тишина повисла тяжелая, густая, зловещая. Он услышал, как она сглатывает, слышал ее прерывистое, внезапно ставшее старческим дыхание.
— Лёша… — ее голос куда-то провалился, стал тихим и осторожным, словно в квартире кто-то спал и она боялась его разбудить. — Лёшенька, милый… ты значит, не знаешь? Тебе никто не сказал?
Ледяной комок в его груди начал стремительно нарастать, сковывая дыхание.
— Что такое? — прошептал он. — Что случилось?
— Их нет, Лёша, — выдохнула она, и в голосе ее послышались слезы. — Уже… уже почти три месяца как. Осенью, еще до первых морозов.
Он не сказал ни слова. Не мог издать ни звука. Мир сузился до треска в трубке и ее сдавленного, полного неизбывного горя голоса.
— Ограбление… Говорят, ограбление. Вечером. В квартиру влезли, когда они были дома. Дверь взломали… — она замолкала, пытаясь совладать с дрожью. — Я… я их нашла. На следующий день. Дверь была приоткрыта с утра. Я зашла... А они… в гостиной…
Его голова была пустой. Мысли разбегались, как испуганные тараканы, не желая складываться в осмысленную картину.
— Кто? — единственное слово, которое он смог выдавить из себя.
— Кто их знает, родной… Милиция говорила, что, скорее всего, беженцы эти…. Отчаяние у людей, злоба… Денег, говорят, немного взяли, все продукты, украшения твоей мамы… — она снова замолчала, и он услышал, как она шмыгает носом. — Искали, конечно. Но тогда такой хаос был… людей тьма, все перемешалось, кто их найдешь… Дело закрыли. Не раскрыли.