Обретение
Шрифт:
Тело нельзя было оставлять. Если корабль найдут, тело опознают, и их план рухнет. Все было обговорено еще наверху. Они подхватили тело мертвеца и отплыли с ним подальше от корабля. Надели на мертвое тело груз и отпустили его. Тело быстро исчезло в темноте глубины, а Алексей и Ами еще с минуту стояли в воде, как бы провожая его в последний путь.
Вспомнились слова старой песни, что Алексей когда-то слышал на магнитофоне отца:
"Если придется когда-нибудь
Мне в океане тонуть,
Я на твою фотографию
Не
Руки, сведенные холодом,
Жадно к тебе протяну
И, навсегда успокоенный,
Камнем отправлюсь ко дну.
Там глубина необъятная,
Целая миля до дна.
Стану глядеть я, как по небу
Пьяная бродит луна.
Буду лежать я на дне морском,
В груде холодных камней.
Вот что такое романтика
В жизни бродячей моей.
Все потеряю на дне морском:
Грусть, и мечту, и покой…
Даже твою фотографию
Вырвет акула с рукой.
Если придется когда-нибудь
Мне в океане тонуть,
Я на твою фотографию
Не позабуду взглянуть.
"
Они всплывали слишком быстро, нарушая все правила. Алексей, вынырнув, отчаянно, с хрипом глотал холодный ночной воздух, но ему казалось, что он все еще тонет. В кармане гидрокостюма лежала не бумага. Лежала чужая жизнь, чужая смерть. И его единственный билет в будущее.
Он сгреб воду руками, пытаясь отплыть подальше от того места, от того, что лежало внизу. Ами молча забралась в лодку и помогла ему подняться. Он сидел на корме, трясясь крупной дрожью, не от холода, а от внутренней, всепоглощающей стужи. Он не смотрел на нее. Он смотрел на черную, безразличную воду, только что отдавшую им свою мрачную тайну и свою страшную цену.
Охота была окончена. Добыча была добыта. И теперь ему предстояло ее переварить. Стать ей.
Люди думают, что смерть — это конец. Великое и ужасное Ничто. Они боятся ее, как дети боятся темноты, наделяя несуществующими чудовищами. Но я узнал, что смерть — не конец. Она — ресурс. Удобрение, на котором произрастает новая жизнь. Тот мир, что остался наверху, понимал это на своем, людском уровне: одни смерти служили оправданием для других, чужие жизни становились разменной монетой для благополучия своих.
Мы с Ами поняли это на уровне куда более фундаментальном. Мы не просто воспользовались смертью. Мы заключили с ней сделку. Мы взяли у нее долг — чужое имя, чужую плоть,
Тогда, в той лодке, я еще не знал этого. Я чувствовал лишь леденящий ужас и всепоглощающий стыд. Но где-то в глубине души, под грузом отчаяния, уже теплилось семя будущего Арханта. Оно прорастало в темноте, питаясь самым страшным кощунством, на которое только способно живое существо, — обращением смерти в слугу жизни. Мы не украли чужую судьбу. Мы дали ей продолжение, пусть и в самой чудовищной форме. Мы стали проводниками, через которых сама смерть должна была преобразиться в нечто иное. И первый шаг на этом пути был сделан в ту ночь, в ледяной воде, под безразличными звездами.
Глава 12. Безликий
Три дня. Семьдесят два часа. Они стояли на якоре в уединенной, скалистой бухте, скрытой от глаз и течений. Эти три дня не были временем. Они были единым, растянутым актом святотатства, погружением в жизнь того, кто ее лишился.
Воздух в каюте был спертым, пропитанным запахом морской соли, пота и тихого, лихорадочного напряжения. Алексей сидел, скрючившись над экраном ноутбука, подключенного к спутниковому модему, который они прихватили на всякий случай. Его поза была неестественной, застывшей. Казалось, он не дышал. Только пальцы время от времени судорожно щелкали по тачпаду, а глаза, красные от бессонницы и концентрации, неотрывно впивались в мерцание экрана.
Он не искал. Он выкапывал. Он был цифровым могильщиком, раскапывающим свежую могилу, чтобы обобрать ее до костей.
Социальные сети стали его первым полем битвы. Он пробивался через полумертвые, поврежденные Лучом сервера, находил профили. «Кейджи Танака». Улыбка на фоне горы Фудзи. Снимок с друзьями в баре, лица расплывчаты от выпивки. Себяшка за рулем машины. Каждая фотография была не просто картинкой. Она была учебным пособием, картой для изменения собственного тела.
Он увеличивал их до пикселей, вглядываясь в каждую пору, в каждую черточку.
— У него... здесь, под левым глазом, едва заметная родинка. Не круглая, продолговатая, — бормотал он, почти не осознавая, что говорит вслух.
Ами, сидевшая рядом и делавшая заметки в блокноте, молча кивала, занося деталь: «Родинка, левая скула, 2 мм».
— На правой брови... видишь? Небольшой шрам. Волосы на нем не растут. Детская травма, наверное.
— Шрам на правой брови, — голос Ами был тихим и безэмоциональным, голосом ассистента на сложной операции.
Но это было лишь начало. Лицо — это было одно. Он копал глубже. Нашел сканы студенческого билета, водительских прав. Увеличил фото. И тут его взгляд упал на руки. На пальцы, лежащие на руле на той самой себяшке.
— Отпечатки, — хрипло произнес он. — Идиот... я не подумал об отпечатках...
Это была дыра в их плане, огромная и фатальная. Его пальцы, его уникальные узоры, были бы его палачами при первой же более-менее серьезной проверке. Волна паники накатила на него, холодная и липкая.
И тогда его дар, уже настроенный на частоту взлома и поиска, рванулся в новом направлении. Он не искал фотографии отпечатков. Он искал базы данных. Правительственные. Миграционные. Полицейские. Те, что уцелели или были восстановлены после Луча.