Обретение

Булякаров Салават

— Хорошо, — произнесла она, и ее голос прозвучал как голос режиссера перед генеральной репетицией. — Покажи мне.

Он молча выполнил. Сделал шаг к большому зеркалу. Он уже не смотрел в него с ужасом или надеждой. Он смотрел с холодной, отстраненной критикой. В отражении на него смотрел незнакомец. Не Алексей. И еще не идеальный Кейджи. Но чужой.

Ами встала рядом, держа в руках распечатку с самой четкой, официальной фотографией из базы данных.

— Левая бровь. Шрам, — скомандовала она, не глядя на фото, помня каждую деталь наизусть.

Он

поднял глаза, давая ей рассмотреть едва заметную белую полоску на коже, где волосы росли с пробелом.

— Есть.

— Родинка под глазом. Форма.

— Совпадает.

— Линия подбородка. Слева, чуть более угловатая.

Он повернул голову. Долгие часы концентрации дали результат — тень легла именно так, как на фотографии.

— Совпадает.

Она подошла ближе, ее дыхание касалось его кожи. Она изучала поры, микроскопические морщинки, которые он старательно воссоздал, чтобы лицо не выглядело кукольно-гладким.

— Прищурься. Как будто солнце светит.

Он прищурился. Мышцы вокруг глаз сработали именно так, как у того парня на пляжной фотке.

— Нормально.

Затем она взяла его руку. Ее пальцы, холодные и точные, провели по подушечкам его пальцев. Он вздрогнул — эта область была самой болезненной, самой уязвимой.

— Большой палец. Основная дуга.

Он протянул руку. Она приложила к ней прозрачную пленку с распечатанным узором Кейджи. Совпадение было не стопроцентным. Узоры были похожими, как родственные, но не идентичными. Как у близнецов. Этого, с натяжкой, могло хватить.

— Процент совпадения... около восьмидесяти. Для поверхностной проверки сгодится. Для дактилоскопической базы — нет.

— Значит, не должны углубляться, — хрипло произнес он.

— Не должны, — подтвердила она, но в ее голосе не было уверенности. Был лишь холодный расчет рисков.

Затем началось самое тяжелое. Испытание не формы, а содержания.

Ами отступила на шаг, сложила руки на груди.

— Назови свое имя.

— Кейджи Танака, — его голос прозвучал чуть выше, чуть звонче, чем обычно. Он тренировался и это.

— Дата рождения.

— Двенадцатое ноября...

— Недостаточно быстро. Снова. Дата рождения!

— Двенадцатое ноября тысяча девятьсот девяносто пятого года!

— Имя твоей первой учительницы.

— Танака-сенсей. Нет, подожди... Асами. Асами-сенсей. Ее все звали «Асами-сан».

— Почему?

— Потому что она была молодая и мы все в нее были влюблены, — он выдал это почти машинально, выудив из глубин чужой памяти, сохраненной в комментариях одноклассника.

— Адрес, где ты жил до двенадцати лет.

— Префектура Миэ, город Мацусака, район Хигаси... — он замялся, пытаясь выудить номер дома.

— Не вспоминай! Знай! — резко оборвала его Ами. — Ты не вспоминаешь. Ты знаешь. Это твой дом. Снова!

Он закрыл глаза, представляя не текст, а улицу. Дом. Велосипед, прислоненный к синей стене.

— ... дом номер сорок два по улице Хаяси.

Она забрасывала его вопросами, меняя темы, возвращаясь к пройденному, пытаясь поймать на неуверенности.

Он отвечал, иногда спотыкаясь, иногда выдавая идеально. Это был танец на лезвии ножа. Каждый неверный ответ, каждая заминка могли стать фатальными в кабинете следователя.

Наконец, она замолчала. Они стояли друг напротив друга, дыша тяжело, как после спарринга. В каюте пахло страхом и адреналином.

— Достаточно, — сказала Ами, разрывая напряженную тишину. Ее вердикт был безэмоциональным. — Физическое сходство — на грани допустимого. Знание биографии — фрагментарно, но ключевые точки есть. Отпечатки... рискованно.

Она посмотрела на него, и в ее глазах была не оценка, а вопрос. Последний вопрос перед прыжком.

— Мы можем ждать еще неделю. Месяц. Добиваться идеала. Рискуя, что корабль кто-то найдет без нас. Или... — она сделала паузу, — мы идем сейчас. Пока твоя решимость не иссякла и пока шок от трансформации не сменился сомнениями.

Алексей посмотрел на свое отражение. На незнакомца с родинкой под глазом и шрамом на брови. Он видел в этих глазах не Кейджи. Он видел усталость. Готовность. И ту самую пустоту, что позволила ему зайти так далеко.

— Идем, — выдавил он. Его голос звучал чужим, но твердым. — Я больше не могу здесь сидеть. Я уже почти забыл, кто я... кто я был. Если будем ждать, я вообще перестану что-либо помнить.

Решение было принято. Не потому, что они были уверены в успехе. А потому, что промедление стало страшнее провала.

Они вошли в порт на рассвете. Не на своем арендованном катере, который слишком бросался бы в глаза, а на попутной рыбацкой лодчонке, за пару банок консервов уговорив старого, нелюдимого рыбака высадить их у самого дальнего, неохраняемого пирса. Это была первая часть легенды — появление из ниоткуда.

Алексей — нет, Кейджи — выглядел ужасно. И это было идеально. Его одежда — подобранная наспех из старых запасов на катере — была порвана в нескольких местах и до сих пор местами влажная от морской воды. Лицо покрывала щетина, под глазами залегли темные, почти фиолетовые тени настоящего истощения. Но главное были не эти детали. Главным была его поза, его взгляд. Он шел, немного пошатываясь, его плечи были ссутулены, а взгляд — пустой, замутненный, устремленный куда-то внутрь себя. Он не играл шок. Он был в шоке. Шоке от всего случившегося, от собственного преступления, от чужого лица на своей коже.

Ами шла рядом, но не поддерживая его. Ее роль была иной — встревоженной, но посторонней свидетельницы, нашедшей несчастного.

Офис береговой охраны был небольшим, пропахшим кофе, старыми бумагами и лаком для дерева. За столом сидел немолодой уже офицер в слегка помятой форме. Он скучающе смотрел в монитор, когда дверь скрипнула открылась.

Первым делом он почувствовал запах. Соль, рыба, стресс.

— В чем дело? — буркнул он, поднимая глаза.

И замер. Перед ним стоял призрак. Молодой парень, который, казалось, вот-вот рухнет на пол. Его глаза были остекленевшими, он смотрел сквозь офицера.