Объятье Немет

Ремельгас Светлана

— Почему Одиннадцать называют Серыми? Ведь они одеты в разные цвета, — спросил он на обратном пути сопровождавшего их в предпоследний раз Арфе. В книгах об этом ничего не писали, как о самой собой разумеющейся, и так понятной всем вещи.

— Они — город. А ты видел цвет города, — отозвался Арфе.

И на этом умолк.

Гидана, словно чувствуя, что они скоро покинут ее, была темна, задумчива и немного печальна. Свежий вечерний ветер дул в спину, спускаясь вместе с ними по склону. Как хороши были в тот день улицы, как загадочны дома из дымчатого камня

с высокими, узкими окнами! Виденные много раз, они так и остались неузнанными. Ведь для того, чтобы понять место, нужно прожить в нем не месяц и не два.

Попрощавшись с Арфе, глядеть на которого тоже было накануне разлуки грустно, Ати с отцом еще час провели за беседой, обсуждая грядущий отъезд. Назавтра предстояло много мелких, но не утомительных дел. Наконец, отец поднялся, чтобы идти в свои покои. Ати примеру последовал, ненадолго лишь задержавшись.

Войдя в спальню, он какое-то время стоял, не раздеваясь. Ветер играл занавесями, а неверный свет ламп только усиливал мнимую переменчивость комнаты. В отличие от отца, Ати на застолье от вина не воздерживался, и легкое опьянение добавляло изгибов теням. Он развязал кушак и снял верхнее платье, сложил на крышке сундука. Снял кольца и ожерелье из хризолита и серебра. Задул лампу — и тут занавеси шепнули:

— Атех.

Как будто еще один порыв ветра. Но то был не ветер и не игра сознания.

— Атех, — настаивал бесплотный голос.

Голос, однако, знакомый. Хоть и переменившийся.

Осторожно, стараясь ступать как можно тише, Ати подошел к окну. Отдергивать занавесь, впрочем, не спешил. И только когда его окликнули в третий раз, отвел в сторону прохладную ткань.

* * *

Поначалу Ати казалось, что двор за окном пуст. Легко покачивались в безлунном мраке растения: деревья и кустарники, большие съедобные цветы на многоярусных клумбах. Но потом он понял, что не туда смотрит. Он искал Лайлина в саду, потому что не видел его перед собой. А нужно было повернуться направо. Там, вцепив пальцы в решетку, приникла к стене бессильная тень.

Не человек — ворох грязной одежды. Слои и слои ее укутывали собой что-то, о чем лучше не знать. Ати, однако, чувствовал в ночной свежести запах. Целую историю запахов, впитавшихся в эти лохмотья за годы странствий, но под ними — один, несомненный. Дядя пах порченым вяленым мясом.

Надо было сказать что-то, но Ати предпочел ждать. Что бы ни пришло к нему, как бы оно ни проникло в надежно запертый двор, свою цель оно знало. А раз так — ему начинать.

Лайлин — хотя оставалась ли эта тень все еще Лайлином? — однако, медлил. Не мог подобрать слов? Наконец, в тишине раздался вздох.

— Узнал… ты меня?

Столько было в этих словах тоски, что Ати почувствовал, как по спине побежали мурашки.

— Мы виделись два года назад. Ты ведь помнишь своего дядю? Я попросил тебя об одной вещи и, верно, подвел.

Голос звучал будто отдельно от тела. Да и как вообще удавалось Лайлину говорить, если он был забальзамирован? Это являлось, впрочем, не самым важным вопросом сейчас.

И все же Ати никак не мог перестать о том думать. Откуда шел этот скорбный голос?

— Подвел не только тебя. Швец варази, знаю, не может не держать на меня зла.

Ати вспомнил кипящую ярость Меддема Зарата, его мучения после смерти Карраш, торжество от дядиной неудачи и спокойное прощальное обещание и подумал, что бальзамировщик зла не держит. Свое зло он положил на одну из множества полок, записал в книгу в список долгов и, может, даже забыл пока что — ведь, не имея возможности отплатить, нельзя хранить обиду в памяти долго. Но помнил ли он о дядином проступке? Без сомнения.

— Не молчи, — упрекнул Лайлин. — Тебе ведь известно, что в том не было моей вины. Она дала понять, что видела вас. Тогда, в Доше.

Тут Ати не ответить уже не сумел.

— Она?

— Та, что мучит меня. Та, которой я проклят теперь служить вечно. Немет, — выдохнул, выплюнул дядя, содрогнувшись истерзанным телом. И замер, словно боясь призвать.

Так, значит, у твари, что подстерегала их в Доше, имелось имя.

Первая растерянность ушла, но Ати все равно не верил, что это действительно происходит. И в то же время усомниться не мог. Так близко стоял к нему дядя, так отчетливо все было вокруг.

— Почему?

— Ты спрашиваешь меня почему, — прошептал Лайлин в ухо племяннику, как будто хотел поверить самую темную тайну. — И, вижу, считаешь, что судьбу я свою заслужил.

Ати смутился — и поразился такой проницательности. А ведь говорили они в темноте, его лица дядя не мог разглядеть. Хотя откуда узнать, на что Лайлин способен? Он, умерший, но не мертвый.

— И здесь ты прав. Того, что произошло со мной, я достоин. Хоть и произошло оно по ошибке.

— Но… Что это за судьба? — Ати вдруг понял, что зябнет. Ведь перед тем, как Лайлин окликнул его, разделся, собираясь лечь спать. Тут его пронзило осознание. — Ты ждал нас сегодня? Знаешь, что отец здесь? Я сейчас его позову.

Фигура за окном дернулась, рванулась навстречу. Решетка разделяла их, и все равно Ати отшатнулся, когда черная, встрепанная тень встала за ней.

— Не надо! Не надо, я тебя заклинаю, — взмолился дядя.

Ати порадовался — а потом пожалел, — что погасил все огни. И все же пальцы он видел, обхватившие бронзу. Даже ночью они не сошли бы за пальцы живого, и, кажется, не хватало одного или двух.

— Хорошо, — согласился он, хотя не понимал. Разве не лучше бы было увидеться с братом? После всех этих лет?

Лайлин, похоже, сомнения угадал.

— Мы с Болусом были очень дружны. Раньше, когда я еще не отправился странствовать. Стояли друг за друга горой. Но с тех пор прошло много лет. Для него это станет ужасным ударом. Я не могу так поступить с ним. Или… Он знает, что случилось тогда?

Тут Ати был должен признать, что правды отцу не сказал. И все-таки он бы хотел попытаться исправиться, пусть с опозданием. Поступить так было верно. Разве не поможет брат брату в беде? Спорить с Лайлином, однако, не стал.