Одержимость
Шрифт:
Когда я столкнулась с Эрикой на аукционе в Парк-Берне, ее позиция по отношению к Джоэлу была ободряющей.
— У Джоэла все идет нормально, дорогуша. Оставь его мне и не беспокойся.
Даже в общении она не оставляла свой профессиональный жаргон. Я заметила такое у людей науки — что-то типа снобизма наоборот. Ее слова сами по себе не успокаивали, а действовала некая уверенность опытного врача — практика, ощущавшаяся за этими словами. Ее стройная фигура в трикотажном костюме типа «Шанель», шелковый зонт, который она небрежно держала в руке, давали чувство уверенности в ее профессионализме. Выслушав эти
— Должно быть, вы много покупаете, — сказала я.
— Это не я. — Ее интонация напоминала Сумасшедшего Гарри. — Это мой бедняга Ганс, он здесь истратил целое состояние. Он скоро заложит свою голову на этих аукционах. Слава Богу, мне удалось его уговорить просматривать лоты перед торгами. Мы встречаемся в три.
Мы вошли в зал современной живописи. Мне понравилась одна из картин Пикассо, но мои средства, естественно, не позволяли ее приобрести. Потом мы обошли зал восточных искусств, мимо кубков из слоновой кости и отрезов шитого золотом шелка. И, наконец, вошли в зал примитивного искусства Карибских Островов, где встретили ожидающего нас доктора Рейхмана.
Хотя слово «ожидающий» подходило не вполне. Весь мир и Эрика, в том числе, были забыты, он же ходил от экспоната к экспонату с отрешенностью пеликана. Чеканка на бочках из-под керосина, статуэтки Водуна и Шанго были выставлены на стендах под картинами, на фоне бархатной коричневой драпировки.
Он изучал одну из висевших на стене картин, когда Эрика громко представила меня:
— Ты, конечно, помнишь Нору Бенсон.
Мусульмане называют это «барака» — комбинация энергии, теплоты и душевного обаяния, которой обладают святые или целители. Ею обладают также богатые психиатры. Когда доктор Рейхман взял меня за руку и уделил мне все свое внимание, его радость от встречи со мной и участливое отношение к моему здоровью произвели эффект нескольких бокалов мартини. Его седые волосы были столь же густые, как и тогда, на Рашен-Хилл в Сан-Франциско. Несмотря на то, что была зима, тело его было покрыто бронзовым загаром. Его хорошо сшитый костюм был так же немного помят, и пахло от него тем же одеколоном.
Мы бурно обменивались любезностями, затем, пытаясь заразить меня своим энтузиазмом, он взял меня за руку и указал на картину, которую он перед этим рассматривал.
— Что вы об этом думаете? — спросил он. — Я не большой любитель примитивизма — двухмерные сараи и деревья, намалеванные по-детски чистыми цветами, абсолютно не волновали меня, а эта работа, без сомнения, была сделана в стиле примитивизма: белый, какой-то сказочный катафалк, едущий по тропической улице: все, конечно же, размалеванное ярко-красной и ярко-голубой красками.
— Посмотрите внимательнее на катафалк, — подсказал он мне.
Я уставилась на него, стараясь не разочаровывать собеседника. Но увидела всего лишь повозку, которую тянули четыре украшенные перьями лошади.
— Неужели у них на островах есть такое? — сказала я уклончиво.
— Несомненно. Эти повозки используются, главным образом, для похорон детей. Но обратите внимание сюда, дорогая моя, — на этом обычном, европейского образца, катафалке вы можете заметить полосу из наклеенных на него ракушек!
Еще
— Это Вуду, — сухо сказала Эрика.
— Разве можно так спокойно об этом говорить? — возмутился доктор Рейхман. — Эти ракушки олицетворяют магический культ, распространенный от Океании до Гарлема. Вы видели маленькие статуэтки, украшенные ракушками, которые продаются на Сто Десятой улице?
— Это гаитянские амулеты, — сказала Эрика.
— Отнюдь нет, дорогая моя. Отнюдь. А что ты скажешь о тринидадском Шанго, о кубинском Сантерио, об Обеа на островах? Это не только Гаити.
В их споре, который, на мой взгляд, явно затянулся, я ровно ничегошеньки не понимала. Доктор крепко схватил меня за руку и оттащил к другой картине.
— Что вы здесь видите? — спросил он.
На картине, выполненной в коричневых и зеленых тонах, на вершине горы были нарисованы несколько домиков. На переднем плане был нарисован сахарный тростник, старые виноградные лозы и маленькая хижина из ржавого оцинкованного железа, зажатая между страшноватого вида пальмами. Свет на всей картине имел какой-то зеленоватый оттенок. В правом нижнем углу был нарисован голубоватый огненный шар. Во мне проснулось неприятное чувство, что я видела все это в каком-то кошмарном сне.
— Это Гайама, Пуэрто-Рико, поселок ведьм, — сказал доктор Рейхман. — Огненный шар это «бруха» — ведьма. Она вылетает по ночам в поисках своей очередной жертвы.
— В этой картине есть что-то пугающее, — заметила я.
Он с видом победителя взглянул на Эрику.
— Это не Вуду, дорогая моя. Это пуэрториканская мифология, и ты можешь встретиться с ней в Эль-Баррио, в Испанском Гарлеме. Она была занесена в Нью-Йорк эмигрантами тридцатых годов.
Я вспомнила колокольчики на дверях и магическую воду в доме, где жил Джоэл.
— Я слышала о эспиритизме, — сказала я.
— Да, сеансы вызова мертвых, «брухерия» или колдовство, заклинания против этого… Как много магазинов «Ботаника» вы видели в городе? — спросил он.
Я конечно встречала их в Ист-Вилладж, но считала, что это обычные цветочные магазины.
— Они продают порошки для вызова духов, для защиты от «черного глаза», сушеные лепестки мимозы от «заклинания смертью», — рассказывал доктор Рейхман.
Я вспомнила Веронику, такую серьезную и современную, обучающуюся печатать на пишущей машинке. Несмотря на все это, она жила в Эль-Баррио. У меня возникло неприятное чувство, как будто она прячет от меня какую-то свою неведомую тайную жизнь.
— Вокруг вас город суеверий, — сказал доктор Рейхман. — И этим суевериям подвержены тысячи умов.
— Ты точно разрушишь свою профессиональную репутацию, — заметила Эрика.
Этот разговор вспомнился мне через неделю, когда Вероника и я помогали Джоэлу перевезти вещи с его старой квартиры. Совершенно неожиданно он нашел себе новую квартиру в Вест-Вилладже. Меня это несколько обеспокоило. Его несколько дней пребывания у меня уже растянулись на весь февраль, и я считала, что он так и останется у меня. Но период болезни прошел, и я не могла удерживать его.