Одержимость

Харт Лена

— Привет. Мне нужно подать документы по делу. Они пришли в с обратным конвертом, но я была поблизости и решила занести сама.

— Конечно, — говорит секретарь. — У вас есть номер дела?

Киваю.

— Он указан в документе сверху.

Она берёт форму и сканирует её.

— Ой. Забавно. Я как раз сегодня работала над этим делом. У меня был запрос по закону о свободе информации.

Хмурюсь.

— Запрос по закону о свободе информации?

Она кивает.

— Кто-то запросил копию всего дела, возбуждённого в соответствии с Законом о свободе информации.

—

Что?

Лицо секретаря меняется. Она поджимает губы, как будто поймала себя на том, что наговорила лишнего.

— Извините. Мне не следовало об этом упоминать.

— Но кто будет требовать копию моего дела?

Она пожимает плечами.

— Это может быть кто угодно. Случаи, по которым предъявлены обвинения, являются достоянием общественности.

— Это был кто-то из СМИ?

Меня никто не беспокоил с тех пор, как история об Андрее пропала с заголовков газет. Прошло уже несколько месяцев.

— Чтобы получить эту информацию, вам придется заполнить онлайн-форму, — она качает головой. — Простите, если я Вас расстроила.

Вздыхаю.

— Хорошо. Спасибо. Нужно ли мне ещё что-нибудь сделать, чтобы оставить этот документ?

— Нет. Я позабочусь об этом.

— Спасибо.

Выхожу обратно на улицу, чувствуя себя еще более мрачно, чем когда вошла. Мои плечи поникли, а ноги кажутся тяжёлыми, словно мои туфли сделаны из бетона. Но я продолжаю идти вперёд. Потому что, что ещё мне делать? Я прохожу несколько километров, не особо обращая внимания на то, куда иду, пока не захожу в тупик. Железные ворота практически бьют меня по лицу. Кладбище . Кажется, достаточно подходящее место, чтобы закончить мой день. Поэтому я продолжаю идти и нахожу вход, с каждым шагом хрустя желтеющей травой под ногами и начинаю читать надгробия, проходя мимо.

Филипп Морозов. 1931–1976. Любимый отец, муж и сын.

Маргарита Храмова. 1876–1945 гг . Слишком любима, чтобы её когда-либо забыли .

Юлия Эрнст. 1954–1960. Наш ангел на небесах.

Сглатываю комок в горле и чувствую вкус соли. Юлии было всего шесть лет.

Дочери Глеба никогда не исполнится шесть лет.

Закрываю глаза. Что я делаю? Мне здесь не место. И мне вдруг становится плохо. Поэтому я поворачиваюсь, чтобы покинуть кладбище. У выхода стоит небольшая кирпичная хижина, и я останавливаюсь, думая о них… Жена Глеба.

Его дочь.

— Извините, — кричу через окно.

Сотрудник отворачивается от заполняемой формы и смотрит на меня поверх очков.

— Чем я могу вам помочь?

— Да. Есть ли… — я колеблюсь. Возможно, это слишком много. Возможно, это не моё дело. Но до сих пор я не вписывалась в рамки здравого смысла , так зачем начинать сейчас? — Есть ли способ узнать, похоронен ли здесь кто-то конкретный? Недавно я потеряла нескольких друзей, но не уверена, похоронены ли они здесь или где-то ещё.

Я бы хотела принести цветы.

Ложь легко вылетает из моих уст.

—

Конечно. Как их зовут?

— Фамилия Соловьёвы. Елена и Алина. Их похоронили в прошлом году.

— Хммм… — Она печатает на компьютере. — Ни одна Соловьёва не была похоронена здесь за последние пять лет.

— Ой. Хорошо.

Меня охватывает разочарование. Было бы невыносимо увидеть их могилы. Сегодня я отделалась слишком лёгким наказанием.

— Прости, дорогая. Удачи в их поисках. Часто вид чьего-то последнего пристанища может принести нам умиротворение.

Киваю в знак благодарности и отворачиваюсь. К сожалению, умиротворение — не для меня.

Глава 6

В прошлом

Суставы его пальцев вновь побелели от напряжения.

Одной рукой он вцепился в спинку стула, другой — в ручку клюшки. Костыли сейчас не имели значения. Последние четыре недели, с момента травмы, Андрей жил в состоянии постоянного стресса. Однажды я осторожно намекнула на это — мои слова лишь ранили его. «Это калечит!» — кричал он раньше, едва удерживая равновесие. Но теперь он даже не стоял. Он сидел в штрафной зоне, за прозрачным ограждением, неотрывно следя за тренировкой команды. Хоккейная клюшка, лежащая у него на коленях, сжималась в его руках так крепко, будто от этого зависело всё.

Он был зол и напряжён, боялся, что никогда не вернётся на лёд. Я это поняла. Но постоянное состояние стресса не способствовало его выздоровлению. Поэтому я попыталась ослабить давление, не привлекая внимания к тому факту, что оно вообще существует.

— Привет, — села рядом с ним и оторвала его пальцы от хоккейной клюшки. Поднесла его руку к губам, разжала сведённые пальцы и прикоснулась губами к ладони. — Как прошёл твой день?

Андрей нахмурился и указал на лёд.

— Филипп играет всё лучше и лучше. Парень быстрее меня и проворнее.

Филипп вышел на центр — ту самую точку льда, где раньше царил мой муж. В двадцать три года он жаждал играть как можно дольше и стремился сделать себе имя.

Сжала руку Андрея, переплетя наши пальцы.

— Он тебе в подмётки не годится.

— Не льсти мне, — он вырвал свою руку из моей и поднялся на ноги. — Давай уйдём отсюда. Мне нужно забрать сумку из раздевалки, а затем, по пути домой, попасть в клинику. Я вчера там кое-что забыл.

— Ой. Хорошо.

Он убежал ещё до того, как я закончила говорить. Когда я стояла возле раздевалки и ждала Андрея, подошёл врач команды.

— Привет, Марина. Как дела?

— Я в порядке. Как Ваши дела, доктор?

— Завтра важный день, да? Андрей начинает физкультуру?

Кивнула.

— Да. Я очень взволнована. Это был тяжелый месяц. Андрей не очень хорошо умеет сидеть без дела. Он не видит прогресса, происходящего во внутреннем исцелении. Надеюсь, что физиотерапия покажет ему, что есть свет в конце туннеля.

Врач похлопал меня по плечу.

— Не волнуйся. Он выкарабкается. Беспокойство — это нормально. Разве стал бы он тем игроком, каким был, если бы в нём не горел этот огонь?