Одержимость
Шрифт:
Улыбаюсь в ответ. Сегодня он в каком-то особенно игривом настроении. Даже, я бы сказала, на грани флирта. Любопытно, с чего бы это.
Кладу руки на закрытый блокнот у себя на коленях. Мой верный щит, моя профессиональная броня.
— Итак, как твои дела со времени нашей последней сессии? Что-нибудь новое произошло?
Глеб опускает взгляд на свои ботинки, словно внезапно обнаружив в них нечто крайне занимательное.
— Немного неловко об этом говорить, но да, кое-что произошло. — Он поднимает на меня глаза с застенчивой, почти мальчишеской
С трудом сглатываю комок неожиданной, обжигающей ревности, колючим ежом подступивший к горлу. Неужели?..
— Понятно. Значит, ты с кем-то познакомился?
— Нет, я просто хотел сказать… ну, прошло очень много времени с тех пор, как я вообще хотел какого-либо удовольствия. — Глеб поднимает руку и слегка шевелит пальцами, словно демонстрируя их мне. — Даже… самоудовлетворения.
Ох. Вот как!..
Ревность, ещё секунду назад обжигавшая грудь едким пламенем, сменяется чем-то другим. Совершенно, совершенно другим.
Этот мужчина.
Эта его рука.
Внезапно в кабинете становится невыносимо душно, будто кто-то выключил кондиционер и запечатал окна.
Слава богу, я не из тех, кто легко краснеет, иначе сейчас бы пылала, как московский закат в ясный июльский вечер.
Откашливаюсь, отчаянно пытаясь вернуть профессиональное самообладание, которое, кажется, дало трещину.
— Что ж, сексуальная депривация как форма самонаказания — довольно распространённое явление в психологии. Ты ранее говорил, что испытывал чувство вины, когда ходил на свидание, что тебе казалось неправильным быть с другой женщиной, потому что ты всё ещё чувствовал себя женатым.
— Что само по себе полный бред, — Глеб резко качает головой, и улыбка исчезает с его лица. — Прости. За выражение. Но для меня это какая-то дичь — чувствовать подобное, когда наша сексуальная жизнь уже давно практически сошла на нет.
Ёрзаю на стуле и демонстративно открываю блокнот, находя в этом простом жесте спасительную формальность.
— Давай поговорим об этом. Ты упоминал, что твоя жена тебе изменяла. Это произошло задолго до её смерти?
Глеб усмехается, но в этой усмешке нет и тени веселья, лишь горечь.
— О какой из измен мы говорим, Марина?
У меня сжимается сердце. Холод, неприятный и липкий, пробегает по спине.
— Ох. Я… я не знала, что их было несколько.
Он отворачивается, глядя куда-то в сторону окна, за которым серый, типично московский день едва пробивается сквозь плотные шторы моего кабинета.
— Почему люди изменяют, доктор Макарова?
— Это очень объёмный вопрос, Глеб. И на него существует множество ответов.
— Расскажи мне некоторые из них. Ответы, я имею в виду.
Мы долго говорим о возможных причинах, по которым люди изменяют: проблемы с принятием обязательств, месть как способ причинить боль партнёру, эмоциональная отстранённость и пропасть между супругами, неудовлетворённые потребности — как физические, так и душевные, —
— Что-нибудь из того, что мы обсудили, кажется тебе тем ответом, который ты ищешь?
— На самом деле, даже несколько, — он вздыхает и грустно улыбается. Эта улыбка совершенно не похожа на ту, что была в начале сеанса — игривую и дразнящую. — Но можем ли мы вернуться к этой… сексуальной депривации, о которой ты упомянула? То есть, это могло произойти и ненамеренно, неосознанно?
Качаю головой.
— Разумеется. Мы многое делаем с собой бессознательно, в качестве наказания: самосаботаж, прокрастинация, отчуждение от других. Существует множество различных видов депривации, которые могут быть актами самонаказания. Чем строже мы себя дисциплинируем, тем больше можем облегчить любое чувство вины, которое испытываем.
— Прошло почти два года. Я бы сказал, моё наказание было довольно суровым.
Сочувственно улыбаюсь и делаю короткую пометку в блокноте.
— Если я, ну, знаешь, снова… позабочусь о себе сам, — продолжает он, и лёгкий, едва заметный румянец трогает его высокие скулы, — значит ли это, что моё наказание окончено? Что я не буду чувствовать себя полным дерьмом в следующий раз, когда женщина недвусмысленно намекнёт, что я мог бы остаться на ночь?
— Не думаю, что решение твоего разума ослабить хватку в отношении твоей способности испытывать удовольствие в одиночку — это то же самое, что и разрешение твоей совести на близость с другими женщинами. Это разные уровни принятия, Глеб.
— Но достаточно ли времени прошло? Сколько вообще нужно ждать? Когда можно считать, что ты отбыл свой срок?
— Для таких вещей нет установленных сроков, Глеб. Всё очень индивидуально. Только ты сам знаешь ответ на вопрос, когда будешь готов. И никто другой.
Глеб, кажется, на мгновение задумывается над моими словами. Потом он поднимает глаза, его взгляд встречается с моим — прямой, почти наглый, и такой испытующий, что у меня перехватывает дыхание.
— А как насчёт тебя, Марина? Сколько времени тебе потребовалось, чтобы, так сказать, снова вернуться в седло после твоего развода?
Развод? Внутри всё обрывается. Сглатываю горький комок.
Выдавливаю слабую, ничего не значащую улыбку.
— Об этом я сообщу тебе как-нибудь в другой раз, Глеб.
Глеб от души смеётся. Его смех заполняет кабинет, такой неожиданно раскатистый, почти мальчишеский.
— Что ж, по крайней мере, приятно знать, что не я один такой… порочный.
Тоже улыбаюсь, но уже более искренне, поддаваясь его внезапному веселью.
— Обделённый, Глеб. А не порочный.