Одержимость

Харт Лена

— Хорошо. Сегодня наконец-то потеплело, представляешь? Как девочки?

— Отлично. Обе этой весной на футбол записались.

— Хорошая нагрузка.

— По-моему, они пока просто носятся гурьбой за мячом по полю, но с чего-то же надо начинать.

— М-м-м, — присаживаюсь на диван и тянусь за другой подушкой, чтобы машинально начать её взбивать. Не то чтобы мне не нравилось говорить с Сергеем. Просто я нутром чую, что он позвонил не просто так, а сейчас лишь соблюдает приличия, изображает светскую беседу, прежде чем перейти к сути. Его выдаёт тон, эта напускная, чуть более громкая, чем обычно, беззаботность.

—

Так что случилось? — спрашиваю, решив не тянуть.

— Ну… — Сергей прокашливается. — Я тут занимался страховкой Андрея.

— Ох. — Кровь мгновенно отхлынула от лица. Чувствую, как по телу пробегает ледяной озноб от его слов. Я не хотела иметь с этим дела, даже думать о том, чтобы получить хоть что-то после того, что он натворил. Поэтому я сказала Сергею, что он может заниматься этим сам. Подписала доверенность и благополучно забыла.

— Это была целая битва. Страховая компания не хотела платить. Пенсионный фонд команды — тоже. Они твердят, что он погиб при совершении преступления, а это — не страховой случай, исключение из условий полиса.

«При совершении преступления» . Какого именно? Кража рецептурных бланков? Самоубийство? Убийство их всех? Вождение в нетрезвом виде, под кайфом? Господи, да там целый букет мог быть. Как же ты всё испортил. И как жеявсё испортила. Чёрт возьми, мы оба так чудовищно облажались.

— Разумеется, так и не было установлено, что Андрей действительно совершил преступление. Не было ни уголовных обвинений, ни суда. Нам так и не дали представить свою защиту.

Вспоминаю того следователя, Гребенщикова, своё отчаянное признание ему: «Это моя вина». Но он лишь отмахнулся, мол, идите домой, живите своей жизнью. Как будто я могла. Как будто это вообще возможно.

— Но есть и хорошие новости: мы договорились о выплате семидесяти пяти процентов. Это большие деньги, Марина. Это могло бы изменить твою жизнь.

— Изменить жизнь? — Слова срываются с языка, и на вкус они — горькие, как полынь. — Это ничего не изменит, Сергей. Я всё так же одна. Мой муж всё так же мертв. А Глеб Соловьёв навсегда потерял свою семью. — Судорожно пытаюсь сообразить, что делать. Деньги — это последнее, что я должна получить, я их ничем не заслужила. Если кто и совершил преступление, так это я. Я не заслуживаю этих денег. И уж точно, чёрт побери, я их не хочу.

— Мне плевать на деньги.

— Ну, они поступят на твой счёт завтра. — Наступает пауза. Сергей, наверное, ждёт, что я сдамся. Скажу: «Ну, ладно, хорошо». Но сама мысль о том, что на мой счёт упадёт какая-то сумма, почти как награда за мою неспособность действовать, за то, что не смогла помешать тебе сделать то, что ты сделал, не смогла предотвратить смерть троих людей — эта мысль невыносима, я даже думать об этом не могу.

— Нет. Я их не хочу.

— Марина, что ты от меня хочешь? Я не могу просто так остановить выплату. Я потратил месяцы на переговоры, чтобы ты получила то, что тебе причитается…

— Ты меня не слушаешь! — Хватаю ближайшую подушку и сжимаю её в объятиях так, что трещат швы. Вместе с пухом из неё я пытаюсь выдавить из себя душащий гнев и отчаяние. — Я не хочу их. Знаешь что? Отправь их семье, которую разрушил Андрей.

— Что?

— Отправь их им. Они потеряли

мать, дочь. Если кто и заслуживает этих денег, так это они. Им следовало засудить нас и забрать всё до копейки. Жаль, что они этого не сделали.

— Это деньги, которые заработал твой муж. Его пенсионные накопления, страховка, за которую он платил. Это почти тридцать пять миллионов… — Слова Сергея становятся всё быстрее, он говорит так, будто я клиент, которого можно убедить выгодной сделкой.

— Нет. Я серьёзно. Отправь их семье. Анонимно, о моём имени ни слова. Укажи имя Андрея — только его — скажи, что это из его наследства. Хорошо?

— Марина, я понимаю, что ты сейчас так чувствуешь, но что если…

— Пожалуйста, просто сделай это, Сергей. Я не уступлю. Никогда. И мне нужно идти. Спасибо, что занимаешься всем этим для меня. — Завершаю звонок, по сути, бросив трубку. Голова падает на руки, и я сижу так неизвестно сколько — может, двадцать минут, а может, и час. Телефон вибрирует — наверное, Сергей пишет сообщение, он достаточно хорошо меня знает, чтобы понять: на звонок я не отвечу. Когда-нибудь мне придется извиниться перед ним. Я знаю, он сделал для меня больше, чем должен был, но сейчас мне нужно, чтобы он уважал моё решение.

Наконец поднимаю голову. Свет в комнате изменился: позднее утро медленно перетекло в ранний полдень. Встаю и иду в спальню, переодеваюсь, натягиваю куртку, хватаю блокнот и выхожу на улицу.

Пора пройтись. Долгая, бесцельная прогулка, чтобы проветрить голову. Такая, какие я любила раньше, до того, как доктор Аверин посоветовал мне ходить на беговой дорожке. Сейчас на улице лучше, чем тогда, зимой. Ласковый весенний ветерок шелестит в набухающих почках деревьев, воздух пахнет молодой листвой и влажной землёй — так пахнет только московская весна. Тротуар, щербатый, с выбоинами в асфальте, заставляет смотреть под ноги и отвлекает мозг от глубоких, мрачных мыслей. Бреду мимо витрин магазинов, мельком разглядывая самых разных людей.

В какой-то момент покупаю кофе. Позже — круассан. На мгновение случайно выхожу на свою старую тропу — ту, по которой раньше следила за Глебом. Но сегодня, дойдя до главного здания МГУ на Воробьёвых горах, я не останавливаюсь. Сворачиваю и иду дальше. Солнце уже не в зените, а клонится к горизонту. Ещё не золотой час, но скоро. Я продолжаю идти. Домой вызову Яндекс. Я теперь где-то в новом для себя месте, здания становятся незнакомыми, я забрела в какой-то новый для себя район Москвы.

Оранжевые полосы расчерчивают небо, когда я спускаюсь с небольшого холма и вижу обширный, поросший травой участок, обнесённый кованой чугунной оградой. Кладбище. Одно из старых московских кладбищ, где я никогда прежде не бывала.

То, где я никогда не искала их могилы.

Уже слишком поздно, в конторке администрации кладбища, где можно было бы спросить, похоронена ли здесь семья Соловьёвых, наверняка никого нет, поэтому я иду вдоль рядов надгробий. Здесь ухоженно, мягкая зелёная трава под ногами. Кое-где высажены свежие цветы. Некоторые памятники старые, но большинство — новые, двухтысячных годов.

Когда мой взгляд натыкается на два совершенно одинаковых памятника, я останавливаюсь. Не просто одинаковых, как у мужа и жены, а оба отполированы до зеркального блеска. Новые. Словно их установили одновременно, и совсем недавно.