Одержимость
Шрифт:
Елена Соловьёва.
Алина Соловьёва.
Я нашла их. Воздух с шумом вырывается из лёгких, когда я падаю на колени перед их именами.
Семья Глеба. Земля на их могилах уже осела и покрылась молодой травой. Но дата смерти… та самая. День, который я не забуду никогда. Открываю рот, словно собираюсь что-то сказать им — «мне так жаль» или, может быть, «он скучает по вам».
Но им не нужно слышать это от меня. Горячие слёзы текут по щекам. Конечно, он был здесь. Розы, положенные на каждое надгробие,
Беззвучное рыдание вырывается из горла. Руки дрожат, когда я протягиваю их и касаюсь холодных камней, отчаянно желая хоть как-то всё изменить. Исправить.
Я остаюсь там надолго. Сгущаются московские сумерки, мир вокруг погружается во тьму. Мне следовало бы беспокоиться о своей безопасности, но нет. Это было бы даже справедливым наказанием — пострадать от чужих рук. Тень, медленно идущая через кладбище ко мне, чернеющая на фоне света единственного тусклого фонаря, наконец заставляет меня пошевелиться. Бросаю последний взгляд на могилы, отмечая, что на камнях выгравировано «Любимая Дочь» и «Любимая Мать», но ни слова о «жене» — странно, — и поднимаюсь на ноги.
Через кладбище идёт дорога, и я направляюсь к ней, не оглядываясь, пока не оказываюсь на безопасном расстоянии. Когда останавливаюсь и бросаю взгляд через плечо, посетитель стоит там, где только что была я. У могил Елены и Алины. Даже в темноте я чувствую его тяжёлый, пронзительный взгляд. Хотелось бы разглядеть, кто это — мужчина или женщина. Может, это кладбищенский сторож, и он шёл сказать мне, чтобы я убиралась, раз уже стемнело.
Голосую, пытаясь поймать такси, и через несколько секунд одна машина останавливается. Сердце колотится как сумасшедшее. Забираюсь внутрь, но не могу удержаться, чтобы не оглянуться ещё раз. Мурашки пробегают по спине, когда вижу, что человек всё ещё не сдвинулся с места. Такое чувство, что он наблюдает за мной.
— Куда? — спрашивает таксист.
Называю свой адрес, и такси отъезжает от обочины.
Но тёмная фигура остаётся на кладбище… наблюдая.
Глава 24
Сейчас
Я считала дни, буквально зачёркивала их в календаре своего смартфона, так что было бы верхом лицемерия делать вид, будто я совершенно спокойна, когда Глеб Соловьёв входит в кабинет на следующей неделе. Сердце пропустило удар, потом забилось чуть быстрее — предательский метроном моего волнения. И всё же, каким-то чудом, усилием воли, которое стоило мне немалых трудов, мне удаётся сохранить внешнее самообладание, маску профессионала.
Скрещиваю ноги — привычный жест, помогающий немного заземлиться, — и устраиваю свой неизменный блокнот на коленях. Кончики пальцев чуть подрагивают, когда я заставляю себя изобразить сдержанную, профессиональную улыбку. Надеюсь, она не выглядит слишком натянутой.
— Как прошла твоя неделя? — спрашиваю я.
Он шумно выдыхает.
—
Киваю.
— Часто это катарсис, но, чтобы к нему прийти, приходится всколыхнуть множество эмоций. Что ты чувствовал, когда писал?
— В основном злость.
— Из-за измены? — Слово сорвалось с языка прежде, чем я успела его удержать. Прямо в лоб. Доктор Макарова, Вы иногда поражаете собственной бестактностью. Или это была провокация, продиктованная моим собственным, тщательно скрываемым знанием?
Он смотрит мне прямо в глаза.
— Злость, потому что какой-то эгоистичный мерзавец решил, что ему закон не писан, сел за руль и убил мою жену.
Его слова — как удар под дых. Воздуха не хватает. Сглатываю вязкую слюну, и чувствую, как ледяная волна пробегает по спине, а руки начинают мелко дрожать. Чёрт, только не это. Он не должен заметить. Нужно срочно что-то взять, занять их, чтобы они не ходили ходуном, выдавая меня с головой. Поэтому я довольно резко, возможно, слишком резко, поднимаюсь и неопределённо указываю на горло.
— Прошу прощения. Я только… возьму воды. Что-то в горле першит. Наверное, аллергия на что-то… — последнюю фразу бормочу уже на ходу, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
Он кивает, но молчит.
Нарочито не спеша иду к своему столу, стоящему у окна, с которого открывается вид на вечно спешащую Москву — сейчас это просто размытое пятно. Разыгрываю целый спектакль, медленно откручивая крышку пластиковой бутылки с водой, пальцы едва слушаются. Затем залпом, почти давясь, выпиваю половину. Холодная вода немного приводит в чувство, но дрожь внутри не унимается. Вернувшись в кресло, крепко, слишком крепко, сжимаю бутылку обеими руками. Лишь бы он не заметил, как побелели костяшки пальцев.
— Извини.
— Ничего страшного.
Он неотрывно, внимательно наблюдает за мной. Брови чуть сведены, взгляд… изучающий? Он всегда так пристально смотрит? Или это сейчас, после моих неловких движений, его внимание обострилось? Почему мне до ужаса кажется, что он способен заглянуть мне прямо в душу, прочесть там всю эту чёрную, вязкую ложь, которую я так тщательно скрываю? Господи, или это просто моё больное воображение, моя паранойя, разыгравшаяся не на шутку?
Заставляю себя сделать глубокий, медленный вдох, пытаясь вернуть контроль над собственным телом, и выпрямляюсь в кресле, стараясь выглядеть увереннее, чем чувствую.
— Итак, ты говорил о письме. Ты упомянул, что испытывал злость, когда писал его, но… что ты чувствуешь сейчас, после того как оно завершено?
Он пожимает плечами.
— Не уверен, что это поможет в одночасье, но, думаю, это заставило меня вспомнить хорошее о нашем браке. Я не знал, с чего начать письмо, поэтому написал о вечере, когда мы познакомились. Я, можно сказать, сорвал ей свидание вслепую.
— О? Звучит интересно. — Любопытство — профессиональное или сугубо женское? — пересиливает остатки тревоги. Нужно переключить внимание, и его, и своё. — Тебе будет удобно рассказать эту историю?