Одержимый

Физерстоун Шарлотта

Черноволосая красавица, обнаженная, направилась к Линдсею, простирая к нему руки:

– Пойдем. Я о тебе позабочусь.

И Линдсей вслепую последовал за ней, повинуясь зову опиума.

Глава 24

– Вэлери, иди к черту, – сердито проворчал Линдсей и зарылся лицом в подушку, пытаясь отгородиться от огней и звуков окружавшей его жизни.

– Я был там последние три дня, с вами.

– За это я тебе и плачу, – не преминул напомнить Линдсей. – Лучше принеси мне еще одну трубку.

Заметив, как

нахмурился камердинер, Линдсей многозначительно взглянул на него из-под ресниц и с нажимом добавил:

– Пожалуйста.

– Вы убиваете себя, – прокряхтел Вэлери под весом Линдсея, перекатывая того на спину.

– Ну и прекрасно. Возможно, и воспоминания наконец-то умрут.

– Послушайте меня, – фыркнул Вэлери, сжав лицо хозяина большими загрубелыми руками и от души его тряхнув. – Вы не можете желать смерти. Конечно, сейчас вы думаете именно так, но наверняка пожалеете потом, когда будет уже слишком поздно.

– Вряд ли. Боюсь, у меня есть немало других сожалений, которые я считаю более серьезными.

Вэлери сердито взглянул на Линдсея, пытаясь поднять того с подушек:

– Мне кажется, это не смешно, милорд.

– Неужели? А я-то думал, что наконец-то развеселился. В конце концов, здесь слишком мрачно – с тобой, постоянно пророчащим, будто я плохо кончу.

– А какой еще конец может вас ждать? – огрызнулся Вэлери.

– Я не пытаюсь прикончить себя, если именно на это ты намекаешь. Боже праведный, твои причитания слишком драматичны, на мой взгляд. Кроме того, это отдает плохой оперой, которую ты мог видеть в Ковент-Гарден. Что-то вроде «Измученный аристократ, превратившийся в раба опиума». – Линдсей издевательски растягивал слова, злобно глядя на камердинера. – Это напоминает те романы издательства «Минерва», которые обычно читает моя мать. Сплошные мелодрамы, больше рекламной шумихи, чем сюжета!

– Если вы не пытаетесь убить себя, тогда какого дьявола этим занимаетесь?

– Пытаюсь выжить, Вэлери, – тихо произнес Линдсей, – единственным известным мне способом.

– Я никогда еще не видел вас столь одержимым опиумом.

– Это потому, что раньше я никогда не употреблял так много опиума. Думаю, я постепенно качусь по наклонной плоскости. Меня затягивает в омут, Вэлери, и это просто чертовски хорошо! Настолько хорошо, что я уже не могу представить себе, как можно вообще обходиться без опиума.

– Весьма сомнительное заявление, милорд.

Линдсей воззрился на камердинера:

– А ты когда-нибудь стоял в траве босой, подставляя лицо сияющему солнцу, когда-нибудь распахивал руки широко-широко и вертелся до тех пор, пока у тебя не начинала кружиться голова – так сильно, что ты падал на землю? А когда открывал глаза, синее небо над головой тоже кружилось – точно так же, как верхушки деревьев и облака… И ты мог просто вот так лежать, наблюдая за миром в этом восхитительном вращении, заставляющем тебя улыбаться. Боже, я вспоминаю этот мир, когда вдыхаю пары опиума! Именно это, Вэлери, он и дает мне. Блаженное спокойствие. Ощущение, что все вокруг просто и невинно.

Линдсей слабо улыбнулся, вспоминая те дни легкости и покоя. Тогда

между ним и возлюбленной не было ни опиума, ни сожалений, ни предательств. В этом безмятежном мире существовали только он и Анаис. Сейчас Линдсей был уже не таким юным, чтобы по-прежнему кружиться под солнцем, раскинув руки, но он не отказал бы себе в этом удовольствии, если бы рядом была Анаис… Линдсей представлял, как она смеется и визжит, а он наблюдает за ней. Как они кувыркаются по земле, и он, вскинув ее наверх, растягивается на траве, притворяясь, будто смотрит на небо, а сам конечно же смотрел бы на нее, чувствуя, как его тело оживает под прикосновениями ее роскошных форм. Анаис видела бы в нем рыцаря в сияющих доспехах, победителя страшных драконов.

Целомудрие и безмятежность… Все это было теперь безвозвратно потеряно, и лишь опиум возвращал Линдсея в те прекрасные времена. Он все больше и больше уступал своей бесплотной любовнице, позволяя ей управлять разумом и телом. Он зависел от нее, помогавшей заглушить боль. Он отчаянно нуждался в ней, но не для того, чтобы умирать, – для того, чтобы жить. Или, по крайней мере, существовать.

Отважный рыцарь ушел, осталась лишь тусклая тень охотника за драконами.

– Вы ступили на очень опасную извилистую дорогу, милорд. Вам необходимо побороть эту зависимость.

– Никогда не говори наркоману, что ему необходимо, Вэлери, если, конечно, ты не считаешь, что ему необходимо увеличить дозу, – резко бросил Линдсей, раздраженный нотациями Вэлери и его непониманием того, как сильно хозяину нужен опиум. Не только психологически, но и физически. – Вот, кстати, именно то, что мне действительно нужно. Ну а теперь дай мне мой опиум и проваливай, найди себе другое занятие. А то я приглашу сюда какого-нибудь китайца, уж он-то управится гораздо быстрее, захватив солидную порцию наркотика!

– Вам не нужно больше употреблять этот шанхайский яд! Лучше примите ванну и проясните голову.

– Как, черт побери, ты можешь знать, что мне нужно?

– Я знаю, что вам стоит бросить эту пагубную привычку. Вы и так преследовали этого дракона слишком долго!

– И я все еще не схватил его.

– Милорд…

– Вэлери, – Линдсей положил руки на широкие плечи камердинера и внимательно посмотрел на него, – мне и в самом деле нужно больше опиума.

– Нет, не нужно!

– Награда за удовольствие моей ненасытной любовницы – совершенный, абсолютный экстаз. Она давно завладела моим сознанием, теперь она управляет и моим телом. Она манит, возбуждает меня, Вэлери, и эта маленькая вредная стерва никогда не насытится!

На лице Вэлери отразилась искренняя печаль. Линдсей с досадой отвел взгляд, не желая видеть столь явную жалость в хмуром взгляде карих глаз камердинера.

– Я плохо себя чувствую, друг мой. Эффект от наркотика постепенно исчезает, и теперь мне снова нужно поддержать силы – чтобы почувствовать, по крайней мере, что кости останутся под кожей, а эта дрожь во всем теле уйдет. Мне просто нужно чуть больше. Только для того, чтобы немного отойти от края.

– Не сейчас, милорд. Лорд Уоллингфорд здесь.