Одержимый
Шрифт:
– Доброго всем дня, – сердечно произнес священник, и его мелодичный голос эхом отозвался в лепном потолке. – Сегодня мы приветствуем нового члена нашей церковной семьи.
Словно по команде, маленькая Мина завертелась на руках Маргарет и от души, но явно неподобающе для светского общества зевнула. Взгляд Анаис метнулся к Мине, которая опять пошевелилась в своих пеленках, а потом к Линдсею, который внимательно наблюдал за крошкой. Губы Линдсея скривились в усмешке, когда Уоллингфорд нагнулся к нему и что-то зашептал на ухо. Анаис поспешила отвести взгляд, но было слишком поздно: Линдсей заметил ее внимание. Он
Джейн, компаньонка тети, прильнула к Анаис и взяла ее за руку.
– Не обращай на него внимания, – зашептала верная подруга. – Делай вид, что его не существует.
Как, бога ради, Анаис могла не замечать Линдсея, если каждая клеточка ее существа тонко реагировала на его присутствие? Ее тело томилось от воспоминания о жаре его тела, о его губах, ласкающих ее уста… Притворяться, что его не существует? Это была совершенно бесполезная задача, ведь Анаис чувствовала Линдсея каждой частичкой своей души.
– Мистер Пратт мне машет, просит выйти вперед, – прошептал Гарретт на ухо Анаис. – С тобой все будет в порядке, не так ли?
– Конечно. – Она попыталась улыбнуться, но уголки губ растянулись грустно, почти жалко.
Мистер Пратт помахал Роберту и Маргарет, тоже попросив их выйти. Сердце Анаис мучительно сжалось в груди, когда она увидела, как Маргарет передает извивающийся в руках сверток Роберту. Анаис заметила, как Линдсей напряженно застыл на месте, когда доктор Миддлтон поцеловал пухлую щечку Мины. Не укрылось от Анаис и то, что Уоллингфорд успокаивающе положил руку на плечо друга. Выходит, Уоллингфорд в курсе, Линдсей ему доверился.
А потом, словно почувствовав всю тяжесть взгляда Анаис, Линдсей поднял глаза на нее – эти зеленые глаза смотрели прямо ей в душу, и в них ясно читались боль и страдание.
– Кто отдает это дитя Богу?
– Мы, его родители, – в один голос ответили Маргарет и Роберт, и Анаис чуть не задохнулась от боли. Удушье сковало ее горло, жгучие слезы покатились по щекам и плотно сжатым губам.
– Тсс, моя милая, – тихо утешала Джейн. – Скоро все закончится. Соберись, Анаис, дорогая! Вот так. Ты – очень сильная женщина, Анаис. Ты можешь это. Покажи ему, что он тебя не сломал. Покажи, что ты не сомневаешься в принятом решении.
Энн, сидевшая рядом с Джейн, наклонилась вперед и, будто защищая, положила руку на колено Анаис. Младшая сестра была непривычно тихой, словно врожденная интуиция поведала ей тайну, которую Анаис так упорно скрывала.
– Боже всемогущий! – осуждающе зашипела мать. – Немедленно прекрати! Ты добьешься лишь того, что глаза опухнут, а лицо пойдет красными пятнами.
– Помолчи, мама! – резко бросила Энн, пока мистер Пратт возносил свою крестильную молитву. Сестра с грустью и тревогой взглянула на Анаис, и та сжала протянутую руку, надеясь, что однажды Энн поймет, почему она не смогла доверить ей свою тайну.
– Я крещу тебя, Мина Гарриэлла Миддлтон…
Голова Анаис резко запрокинулась. Бедняжка увидела суженные глаза Линдсея и руку Уоллингфорда, стиснувшую его плечо. В этот же самый момент Анаис почувствовала, как Джейн сжала ее ладонь. Это был волнительный миг: Анаис впервые услышала полное имя ребенка, произнесенное вслух, – чужое, незнакомое ей имя. Эта девочка должна была зваться
Казалось, она снова и снова отказывается от собственного ребенка… Анаис прикусила губу, из последних сил пытаясь не зарыдать уже в голос. Сейчас ей хотелось только одного: выбежать к кафедре священника и во всеуслышание объявить, что эта девочка – не Мина Миддлтон, а дочь виконта Реберна. И зачата она была невероятной ночью страсти и любви, полной не сожаления, а эйфории.
Нет, рождение Мины не было историей красоты и страсти. Пытаясь сдержать подступающие с новой силой слезы, Анаис быстро-быстро заморгала. И вдруг мысленно перенеслась в коттедж на границе имения Гарретта. Она видела себя стоящей у плетеной колыбели Мины и смотрящей на ее сонное личико, пока горькие слезы струились по щекам и капали на кружевное одеяло, укрывавшее дочь. Анаис не позволила себе даже обнять Мину. Не разрешила себе коснуться малышки, прошептать ей, что никогда не сможет отдать ребенка, которого так отчаянно любит, – эту частичку Линдсея, который так ей дорог.
Анаис позволила себе лишь смотреть на невинное дитя и оплакивать решение, которое собиралась принять – которое уже было принято.
Ее руки жаждали обнимать Мину, ее сердце разрывалось от желания говорить дочери о своей любви и нежности. Только Анаис знала, как лежала без сна ночами, плача и гладя свой опустевший живот, пытаясь воскресить в памяти время, когда Мина была частичкой ее тела. Как же Анаис мечтала все вернуть, как сильно ее тело дрожало от желания слететь с места, вырвать Мину из рук мистера Пратта и убежать с нею куда глаза глядят!
– О, моя милая, – еле слышно сказала Джейн, роясь в сумочке в поисках носового платка. – Пожалуйста, не плачь, пожалуйста, не…
– Позвольте мне, – раздался над ними чей-то низкий голос. Подняв голову, Анаис увидела лорда Уэзерби, отца Линдсея, который протягивал ей свой платок.
– Благодарю вас, – прошептала Джейн и вложила квадратик белого льна в руку Анаис. – Боюсь, всем этим церемониям свойственно делать представительниц слабого пола довольно эмоциональными.
И Джейн для пущей достоверности помахала платком перед собственным лицом.
– Я понимаю, – отозвался лорд Уэзерби, не сводя взора с Анаис. Его желтые глаза слезились, но явно не от горячительного. – Они могут быть довольно эмоциональными и в том случае, если дело касается представителей сильного пола.
– Спасибо, милорд, – пролепетала Анаис, и потоки слез с новой силой хлынули из ее глаз.
– Не стоит благодарности. Молюсь, чтобы вы как можно быстрее утешились и эти слезы просохли.
Линдсей перехватил взгляд Анаис, и она отвела глаза, стыдясь за свое поведение и всерьез опасаясь, что это бурное проявление чувств вызовет ненужные пересуды. Анаис не находила в себе сил смотреть на Линдсея и осознавать, что между ними все кончено, что она, она одна повинна в гибели любви, которую он однажды подарил ей. Какой же пыткой это было: наблюдать, как ее дочь опустилась на руки Маргарет, а Роберт обвил рукой талию жены, будто защищая, и все трое – настоящая семья – любовно обнялись!