Одержимый
Шрифт:
– Да, да, его надо убить, пока... Пока он...
– Послушайте, - нетерпеливо перебил Шеридар.
– Я с вами полностью согласен и именно это собираюсь сделать. Но мне нужна ваша помощь. Мне нужна информация, чтобы удар был точным и эффективным. Я должен знать, что собирается предпринять Девятка в его отношении. Что решили магистры?
– Что решили...
– Хобахава помолчал. Сообщать посторонним такие сведения было преступлением, но то, что делал Баниши, тоже противоречило Уложениям... А Шеридар, похоже, действительно был способен сделать то, о чем говорил. В конце концов это же всего лишь сон, - Они собираются предложить ему переговоры. Баниши отправляет к оркам Ояхаси,
– Где будет встреча?
– Голос Шеридара стал цепким, сухим, словно шелест пергамента.
– Кто еще на ней будет?
– Никто не знает. Место указано в письме, которое Ояхаси повезет с собой.
– Значит, Ояхаси, - задумчиво повторил Шеридар.
– Как вы собираетесь это сделать?
– Этот сон Хобахаве определенно нравился. Может, удастся получить еще и что-то полезное. Он читал про такого рода откровения.
– Иногда простой способ оказывается самым действенным, особенно против Императоров, - протянул Шеридар, словно разговаривая сам с собой, и взглянул на недоумевающего Хобахаву.
– Какая вам разница, магистр? Если получится, сами узнаете, а не получится - так и знать не надо. Спите, магистр.
– Шеридар отступил назад, растворяясь в темноте.
– Спите.
Хобахава послушно закрыл глаза, и волны сна тут же подхватили его, понесли... Хороший был сон. Подспудный страх, грызущий, словно червь, мучивший его на протяжении долгих месяцев, вдруг исчез, оставив на душе покой и умиротворение. Почему так не бывает в жизни?
* * *
Старейшины гоблинов возвращались. Невысокие и кряжистые, с окладистыми бородами и длинными узловатыми руками, гоблины один за другим выходили на поляну и в полной тишине чинно занимали отведенные им по рангу места. Появился Нойл, старейшина старейшин, медленно прошел вдоль сидящих гоблинов, молча опустился перед стоящим в центре каменным Праотцем гоблинов Енохом. Старейшины замерли. Минута шла за минутой, но гоблины сидели не шелохнувшись и, казалось, даже не дыша, словно сами обратились в изваяния, неподвижные, как их идол.
Наконец Крайт не выдержал:
– Ну и что? Что вы решили, старейшие?
– Мы сожалеем, чужеземец.
– Нойл поднялся, повернулся к Крайту.
– Никогда прежде наш народ не вмешивался в дела остального мира, довольствуясь тем малым, что дал ему Великий Праотец, в скромности ища утешение и путь к совершенству. Должны ли мы свернуть с него сейчас? Наш ответ - нет, чужеземец. Мы готовы тебя понять, но не готовы идти с тобой.
Крайта передернуло. Он потратил столько времени, разбираясь, по совету Фрина, в запутанной мифологии гоблинов, драгоценного времени, которого так не хватало на тысячи других важных дел, он проторчал целую неделю в промозглых лесах, любуясь на квадратные - лопатой - заросли на физиономиях гоблинов, смачно рыгающих и пускающих слюни от мерзкой браги, и теперь уйти, мило улыбаясь, кивая и расшаркиваясь? Боги их побери! Они его запомнят, он... Спокойно, спокойно...
– Я преклоняюсь перед мудростью Великого Праотца и вашего народа, следующего его заветам. И не для того пришел я сюда, чтобы пытаться свернуть его с этого пути. Недостойный муж просит извинить его косный язык за неспособность передать те помыслы, кои привели его сюда, и донести их до ушей старейших, коих почитает он.
Нойл удивленно посмотрел на Крайта.
– Но разве можно идти по пути, заваленному камнями и корягами? Разве не должны идущие впереди расчистить его, дабы облегчить путь идущим сзади? Крайт метнулся взглядом по старейшинам. Удивлялся не только Нойл. А он в свое время в Академии считал риторику самым бесполезным предметом.
– Преодолевая
– Нет чести пройти по широкой, ухоженной дороге. Лишь в конце тернистой, полной искусов и опасностей тропы лежит истинная награда.
– Но разве не должны сильные показать эту тропу слабым? И разве не должны они защитить дорогу от пытающихся ее уничтожить?
– Крайт вздрогнул. Внезапный разряд боли, вспыхнувший в голове, тонкими ручейками просочился в спину и дальше, по всему телу. Это просыпался Гунга.
– Великий Праотец завещал не желать чужого, но разве не завещал он также и защищать свое?
– Мы это делаем. И чужаки, со злобой и ненавистью входящие в наши леса, знают силу гнева сынов Великого Праотца...
– Все так, - перебил Крайт, - но этого недостаточно. Вы отсекаете головы змея, но на месте каждой отсеченной вырастают две новые. Надо поразить змея в сердце, как это сделал Великий Праотец в битве с Сихурданапом, чтобы навсегда покончить с сочащейся из него скверной.
– Это верно.
– Нойл кивнул.
– Но известно также, что Сихурданап восстал из мертвых на седьмой день после битвы. Не создадим ли мы другого, еще более страшного змея взамен убитого?
– Уважаемые!
– Боль висела, подрагивая, пульсируя, словно живая... Похоже, опять приступ. А он не взял с собой флягу. Заканчивать, заканчивать как можно скорее.
– Я уже много раз говорил и готов повторить это еще раз, готов поклясться, и пусть Великий Праотец примет эту клятву и покарает, если я ее нарушу (какая кара может быть хуже той, которую он уже несет неизвестно за что?), что никогда не подниму меч против вашего народа. Что границы детей Праотца святы и нерушимы. Что сделаю все, что в моих силах, для того, чтобы на вашу землю больше никогда не ступил человек с оружием в руках и нечестивыми помыслами в душе!
Нойл постоял в задумчивости, оглянулся на молчащих старейшин:
– Не скрою, чужеземец, ты поколебал нашу уверенность, посеял сомнение в наших сердцах. Но твои предложения так новы и необычны, что мы не можем решить сейчас. Нам остается лишь ждать, уповая на Великого Праогца нашего, на то, что он просветлит наши взоры и покажет верный путь, коим суждено идти его детям...
– Нет времени ждать!
– Крайт почти кричал. Перед глазами плыли красные пятна, громыхая так, что Крайт не слышал сам себя. Что творится? Что творится с Гунгой?
– Для Великого Праотца столетие - песчинка под ногами на дороге бесконечности, и жизнь смертного - полет искры костра в ночи Вселенной! Заблуждается в гордыне тот, кто надеется обратить на себя взор Великого Праотца, ибо отвечает он не тем, кто праздно ждет, надеясь обрести незаслуженное блаженство мудрости, а тем, кто действует во славу его, неся его имя в душе своей1 Лишь тот будет блажен, кто смело выйдет на дорогу жизни и пройдет по ней, не боясь ошибок, ибо в них постигается истина! И справедлив Праотец, и узреет он в скрижалях сердца помыслы сына своего и воздаст ему должное!
Нойл потрясение молчал.
– Хорошо, чужестранец, - наконец заговорил старейшина.
– Не знаю, кто говорит твоими устами.
– Великий Праотец или лукавый Сихурданап, - но да будет так. Я отказываюсь от решения. Мы не будем ждать.
Крайт осторожно отступил на шаг назад, оперся рукой о плечо сидящего Рона. Приступ кончился так же неожиданно, как и начался, оставив после себя невероятную общую слабость.
– Мы не соглашаемся с тобой. И мы не отказываем. Каждый из сынов Еноха вправе сам решать, что ему делать, - идти с тобой или остаться на завещанной земле. Да будет так.