Одержимый
Шрифт:
Ясно только одно — все эти существа тоже не простые. Одарённые. Ну, или, вспоминая уточнения профессора Коржинской, Измененные, потому что термин Одарённые применяют только к людям. Похоже, они стекались сюда со всей округи — огромное мрачное дерево, являясь мощным местом Силы, притягивало их, как магнит.
Но это ловушка. Причем, судя по выстроенным вокруг дерева ловчим ямам и клеткам из железных прутьев — обустроена эта западня людьми.
В сгущающихся сумерках, рассеиваемых только редкими огнями солнечника, мне удаётся разглядеть странное существо в одной
И, несмотря на всё это, меня продолжает тянуть к проклятому дереву. Я всё ближе, и вырваться из его невидимых сетей не получается — ни у меня самого, ни у того, чьи воспоминания мне сейчас транслируются. Я успеваю лишь ненадолго обернуться назад, в сторону маячащих на краю поляны отсветов солнечного эмберита. Там виднеются человеческие силуэты в мешковатых просторных балахонах и грубых венцах, сооруженных из колючих веток.
Но ждать от них помощи не приходится. Судя по всему, это и есть хозяева западни. Оставаясь на безопасном расстоянии от дерева, они лишь завывают, раскачиваясь и вздымая руки к небу.
— Осокорь! Осокорь! Осокорь!
Я невольно и сам начинаю повторять это незнакомое слово с ударением на последний слог. И сам не замечаю, как обретаю плоть, и слово это срывается с дрожащих, занемевших от мороза губ.
— Осокорь… Осокорь…
Вскидываюсь, ошарашенно мотая головой. Снова переключение — такое резкое, что я не заметил момента перехода. Вокруг по-прежнему темно, по-прежнему тайга, но уже зимняя, тихая. Жуткое живое дерево исчезло, ему на смену пришла уже знакомая избушка на сваях. Крохотные затянутые мутной плёнкой оконца светятся изнутри тёплым желтоватым светом.
— Заглянешь на огонёк?
Голос тоже знакомый — глубокий, грудной, чуть насмешливый. Гремучая смесь затаённой опасности и сексуальности.
Я неохотно оглянулся. Ведьма стояла в двух шагах от меня, в прежнем образе — босая, с пышной гривой ярко-рыжих волос, в одной короткой льняной рубашке, едва доходящей до середины бёдер.
— Отцепись ты уже от меня, а? — процедил я.
— Да я бы и рада, — невесело и, как мне показалось, вполне искренне покачала головой албыс. — Но куда ж мы теперь друг от друга денемся, Пересмешник?
— Просто смирись с поражением.
Она расхохоталась — звонко, громко, запрокинув лицо к небу и поблескивая жемчужно-белыми зубами. Взгляд невольно зацепился за изящный изгиб шеи, за женские округлости, легко угадываемые под тонкой тканью. Но почти сразу же, будто пробиваясь двадцать пятым кадром, в мозгу вспыхивал совсем другой образ. Уродливого чудовища с медными когтями и спутанными рыжими патлами.
Ну, нет,
— Это не игра, Пересмешник. Тут жизнь на кону. Либо ты, либо я.
— Что ж, честно, — пожал я плечами. — Только на что ты надеешься? Если у тебя не получилось сразу, то уже не получится никогда. Так что просто сдохни.
Она улыбнулась снова, на этот раз хищно, и даже черты лица её, кажется, исказились, поплыли, на мгновение обнажая другую ипостась. Но ответила на удивление спокойно. Обошла меня сзади, продолжая говорить — негромко, почти ласково, приближаясь губами то к одному уху, то к другому.
— Посмотрим, посмотрим… Ты оказался достаточно силён, чтобы сожрать меня. И достаточно упрям, чтобы сопротивляться все эти дни… Но воля смертного слаба… А разум хрупок… Надолго ли тебя хватит?
— А тебя? — огрызнулся я. — Если ты так в себе уверена, то чего выползла-то? И эти твои видения… Значит, тебя поймали какие-то сектанты с дурацкими ветками на башке… Ну, там, возле чёрного тополя. Но зачем ты показала это мне? Разжалобить пытаешься?
Она слушала меня молча, и в глазах её мелькнуло сначала недоумение, а потом испуг. Так-так-так… Кажется, я что-то нащупал!
— Или же… — продолжил я, жёстко усмехаясь. — Ты и не собиралась ничего мне показывать. И это просто твои воспоминания… Вот только почему я их вижу?
— Заткнись! — прошипела она и ударила меня ладонью с растопыренными когтистыми пальцами.
Точнее, попыталась ударить, влепить пощёчину, но я перехватил её руку за запястье и толкнул вперёд, пока она не упёрлась в сваю, поддерживающую избу.
— Я-то думал, что вижу эти кошмары, потому что ты их насылаешь… — продолжил я, схватив её за горло и плотнее прижимая к столбу. — Но может, это и не так? Может, я просто перевариваю тебя, как волк добычу, и твоя память — это уже мой трофей?
Догадка эта пришла ко мне только что по мере того, как я всё это говорил. И помогла в этом именно реакция албыс. Злость и удивление в ней быстро сменились ужасом. И я понял, что прав.
— Заткнись! — уже в голос взвизгнула она, пытаясь вырваться, но не очень-то убедительно — я легко удержал её на месте. А ведь это её реальность, она тут хозяйка. В прошлый раз вон меня в кадку окунала, как котёнка…
Кстати, а ведь я здесь впервые с того раза! Тут тоже всё сходится. Похоже, албыс впервые набралась сил, чтобы затянуть меня сюда. А все предыдущие мои кошмары она не контролировала. Они просто всплывали по мере того, как потусторонняя сущность растворялась в Сердечнике.
Меня это даже воодушевило. С одной стороны — а какая разница, кошмары-то никуда не денутся. Но раньше-то я себя ещё и ощущал марионеткой в лапах ведьмы…
Албыс, видно, почуяв моё настроение, поспешила мне его испортить.
— Рано радуешься, Пересмешник! Если я растворюсь в тебе, то всё равно победа будет за мной. Потому что и ты уже не останешься тем, кем был раньше.
Её влажные алые губы растянулись в хищной улыбке, кончик языка быстро пробежал по ним, и мне почудилось, что он раздвоенный, как у змеи.