Один в поле
Шрифт:
«Не возьму, — прорезался в ушах голос командира. — Куда мне такой громила? В него при всем желании не промахнешься…»
— За-а-арис!..
— Не возьму, — командир разведывательной роты, капитан Фогуту был непреклонен. — Куда мне такой громила? В него при всем желании не промахнешься. Да в сарай и то проще! Ты, парень, из каких мест?
— С севера, — степенно ответил Зарис, невозмутимый, как всегда.
— А откуда точно? — голос офицера чуть потеплел.
— Из Поморья. Только я их не помню.
— Кого? — не понял капитан.
— Отчих краев. Малым был, когда увезли.
— Отчих краев…
— Текуду! Капрал Текуду!
— О-о! Капрал? Так ты служил?
— Немного, — смутился здоровяк. — Седьмая бронетанковая бригада.
— Ничего себе немного! — хлопнул себя по камуфляжным серо-коричневым бокам лейтенант. — Да мы, пехота, на вас молиться готовы были, на танкистов! Особенно на седьмую. Очень вы нам тогда помогли. Не вы бы… — офицер оборвал себя и махнул рукой. — А ты тоже воевал? — вопрос был обращен к Рою.
Тот пожал, плечами. По сравнению с героическим другом он, можно сказать, и не воевал.
— Рой Гаал ранен в боях под Мугелой, — Зарис, боясь, что друг провалит все дело своей скромностью, выпалил чуть ли не самую длинную фразу в жизни. — Награжден медалью «За боевые заслуги» второй степени.
— О! Так вы оба герои-молодцы! — офицер похлопал Роя по плечу. — Считайте себя зачисленными в егеря, солдаты. Этих двоих — в первую роту, — бросил он через плечо приземистому фельдфебелю. — Остальных бракую. Пусть в линейных потопают. Служите, парни!
Вот и все. И не пригодилось рекомендательное письмо от ротмистра Лооса, которое Рой припас на всякий случай: командира горных егерей полковника Зедду тот знал еще по той, семь лет назад закончившейся войне с Хонти, зеленым лейтенантом.
— Прирожденный вояка, — так охарактеризовал горного егеря однорукий ротмистр. — Дитя войны. Поверь мне, мальчик: если войны нигде не найдется, он сам ее организует. Боюсь только, на его век хватит мест, где потребуются руки, умеющие держать оружие и головы, знающие, как им распорядиться с наибольшей пользой…
Тогда, полгода назад, они засиделись с господином Лоосом далеко за полночь.
Рой так и не завершил свой марафон: в нескольких десятках метров от домов Табуды его и его немногочисленных спутников (только немногие продолжили движение вперед, когда оборвался порыв) встретили импровизированные шлагбаумы и вооруженные молодые люди в какой-то незнакомой полувоенной форме. Встретили и завернули назад. Мягко, но безапелляционно. Дону он не нашел, и где она, что с ней случилось, жива ли она — оставалось только догадываться. В толпе ползли смутные слухи о мощных взрывах, потрясших Святой Город, десятках тысяч погибших… Обвиняли хонтийских и пандейских наймитов, диверсантов Островной Империи, спящих и видящих, как отомстить за разгром их Армады, горских террористов… Последнее почему-то показалось убитому горем Рою — он так и не застал в живых мать, по словам отца, тихо угасшую в то самое время, когда юноша в толпе шагал в сторону Табуды вершить справедливый суд над самозваным пророком — наиболее логичным. И ротмистр-инвалид, которому он за последние месяцы привык верить больше, чем вечно пьяному отцу, его не разубедил.
— Все логично, — доказывал в сомнении качающему головой офицеру раскрасневшийся Рой. — Говорят, этот самозванец, этот Мах Сим, — он выговорил воровскую кличку с отвращением, будто выплюнул попавшее в рот насекомое, — словно две капли воды похож на горцев, как их описывают в старых книгах, — высок ростом, могуч, светлоглаз…
—
— Как что? Один из них, может быть, предатель и отщепенец, явился сюда, чтобы смущать нашу молодежь своим лжеучением! Подумать только: Саракш, дескать, не вечная твердь, а каменный шар, летающий вокруг Мирового Света, а сам Мировой Свет… Тьфу! Я даже повторять не хочу эту ересь!
— И за что же тогда горцы, по-твоему, взорвали Табуду? За Мировой Свет?
— Ну… Почему за Мировой Свет… Взорвали за то, что этот лжепророк посвятил наших в их тайное знание…
— Значит, он не лжепророк?
Рой осекся и замолчал.
— Вы меня запутали… — беспомощно произнес он после долгого раздумья. — Но разве тайное знание не бывает ложным?
— Бывает, — согласился однорукий ротмистр. — Но тогда зачем убивать массу людей, чтобы наказать отступника? Это ведь только укрепит остальных в уверенности, что все им поведанное — святая правда. Не проще ли оставить все как есть, чтобы люди, не имеющие возможности проверить его бредни, сами разуверились в этом учении?..
Он не пытался отговорить Роя от его задумки. Да и что мог господин Лоос предложить молодому человеку, потерявшему сестру и мать, оставшемуся без средств к существованию (девять десятых работников танкового завода оказались на улице гораздо раньше, чем рассчитывали)? Устроиться, как и он, охранником в ларек какого-нибудь разбогатевшего неизвестно на чем выродка? Увы, желающих было предостаточно, а число мест ограничено. Попытаться найти работу на каком-нибудь заводе? Военная промышленность сворачивалась повсеместно, и на десять закрытых танковых, оружейных, патронных заводов открывалась от силы одна фабричка по штамповке ночных горшков или жестяных ведер. Если отбросить крестьянство, в котором коренной горожанин ни черта не понимал, и криминал, от которого честного парня воротило будто от протухшей еды, оставалось одно — армия. Это была единственная в бывшей Империи профессия, где не только платили какие-то гроши, но и «бесплатно» одевали, обували, давали крышу над головой. Платой за все это сплошь и рядом была кровь, но крови ли бояться человеку, которому нечего терять, кроме своей жизни, к тому же успевшему повоевать и знавшему не понаслышке, что смерть вовсе не так страшна, как ее малюют. Гораздо страшнее — жизнь без надежды…
— Ты, ты и ты!
Появившись в казарме, как всегда, стремительно и неожиданно, капитан Фогуту поочередно ткнул пальцем в Роя, Зариса и еще одного молодого солдата, принятого в роту двумя неделями позже, взамен очередного «выбывшего». Подобные замены в подразделении, не вылезавшем из «боевых», были обыденны, как смена дня и ночи, и парню, которого сменил новичок, еще повезло отправиться домой «теплым», а не «холодным». В конце концов, оторванная миной по щиколотку нога и пенсия до конца жизни все же лучше цинкового ящика и единовременного пособия семье. На войне быстро становятся философами и фаталистами…
Солдаты нехотя, но без ворчания сползли с коек — их секция наслаждалась заслуженным отдыхом после двадцатикилометрового марш-броска с полной выкладкой. Второй лейтенант Зоту, как шутили записные ротные остряки, считал себя обиженным судьбой, не позволившей стать полным тезкой знаменитого маршала, и лютовал в подготовке личного состава, свято претворяя в жизнь его знаменитое: «Пот учений превращается в золото победы». «Если до того не обернется могильным камнем!» — зубоскалили те же острословы.