Один

Мунк Карл

– Огонь – прародитель всего! – вдалбливал Наставник Освину. – Научись приручать пламя – ты почти у цели.

– Да какой такой цели?! – ерепенился ученик, с ненавистью уставившись на закопченный огарок. Что зажечь огонь полагалось взглядом, Освин усвоил после первой же трепки, устроенной драконом.

– Дело это только мое! – огрызался Наставник и укорял: – Ты мало стараешься!

– Да стараюсь я! – парировал Освин, упершись взглядом в упрямую свечу. Казалось, он сам сейчас начнет дымиться. Хотя в остальном Освин был собой доволен. Кто бы мог подумать, что тогда, на поле

битвы, знай Освин и умей столько, сколько умел сейчас, погибельное копье и в метро бы от Освина не скользнуло.

Суть науки, которую так скорпулезно вдалбливал Наставник, Освин так до конца понять и не мог, но это его волновало мало.

Ему было достаточно того, что предметы, если на них пристально посмотреть, начинают неугомонный танец, взлетают и падают на пол по мысленному приказу.

– Понимаешь, – втолковывал дракон, будучи в хорошем расположении духа, – существует не одна жизнь, и не один тебе знакомый мир. Миров и жизней – великое множество, а соединяются все эти бесчисленные пространства ветвями и корнями великого древа Иггдрасиль, могучего ясеня, дарующего избранным силу и власть над всем сущим.

– Дерево? Силу и власть? – дивился, не веря, Освин.

Он и вообще-то относился к россказням дракона с недоверием: мир, вот он. Скалы, о которые бьются брызги. Песок под солнцем. Раковины, в глубине которых живет море. Дракон в привычные ориентиры не вписывался, но кто же думал жить после того, как умрет?

– Время – оно тоже не одно, – упорствовал Наставник. – Времен – великое множество. В одном из них: мы с тобой беседуем, а в другом – твое мертвое тело давным-давно расклевали хищные птицы. А, может, где-то есть и мир, и время, в котором ты еще не родился.

– Вот он – я, – возражал Освин.

Дракон приходил в отчаяние и забивался в очередную только что придуманную им комнатушку.

И пока он так дулся и обижался на непонятливость Освина, юноша мог часами блуждать по залу, натыкаясь на пустое пространство.

Жилище, где обитал Наставник, а теперь волею судьбы и Освин, было не меньшим чудом и загадкой, чем бесконечный март во дворе. Там, за изгородью, мог идти снег, могли зреть плоды, а во дворе Наставника всегда пробивалась первая трава, а на задворках в тени сарая лежала грязная груда серого ноздреватого снега. И сколько любопытства ради Освин не убирал снег, он каждый раз оказывался там же, рыхлый, сочащийся водой и неизбывный.

На вопросы и расспрашивания Наставник бурчал.

– Люблю прохладу и безветренную погоду! Приходилось довольствоваться, чем есть.

То же самое и с жильем: хижина дракона, одна-единственная, хотя довольно просторная комната со стрельчатыми окнами и отверстием в крыше для все той же пресловутой «прохлады» то раздавалась до размеров небольшой деревни, а то Освин, повернувшийся за котелком с похлебкой, вдруг с шипением отдергивал руку: на месте стола полыхал камин. Приходилось жить с оглядкой: Освин теперь всегда старался вначале ощупать пустое пространство рукой, а потом делать следующий шаг, чтобы не врубиться лбом в стену, которой нет, но шишки на лбу тут же взбухали и ничем от настоящих не отличались.

– Да ты пространство-то

раздвинь, дурья башка! – хохотал дракон, наблюдая, как, забывшись, Освин потирает очередной синяк.

– А не разумнее, – Освин вкладывал в ответ свое накопленное ехидство и обиду от шишек в придачу, – оставить пространство в покое?!

С минуту ученик и Наставник прожигали друг друга взглядами, пока куртка на Освине не начала потихоньку дымиться. Юноша испуганно захлопал по грубой материи ладонями – не хватало еще зажариться живьем. Потом метнулся из хижины к роднику. Но родник, до которого рукой подать, уменьшился, съежился, а скала, громадой нависавшая над местностью, превратилась в темную черточку на горизонте.

– Опять проделки дракона! – взвыл Освин, кидаясь к бочонку, приткнувшемуся к стене. По идее, там должна была быть вода, стекавшая после очередной, устроенной Наставником, мартовской оттепели. Теперь на юноше дымился не только ворс, но и начинало припекать. Явственно запахло паленым. Бочонок же, естественно, был пуст и сух, как июльский пень под солнцем.

Дракон невозмутимо следил за метаниями Освина по двору, на помощь не торопился. Лишь теперь юноша уразумел, что, когда имеешь дело с колдовством и колдунами, даже если колдун в облике ненавистного зеленого чудища, стоит поостеречься в выражениях. Юноша подозревал, что сгореть у него на глазах дракон юноше не позволит. Но что мешает этому зеленому мерзавцу распушить крылышки и улететь?!

Освин на миг представил тугую струю, бьющую сильной мускулистой змеей, мириады брызг, дробящиеся о край сосуда. И в следующий момент Освин закашлялся, жмурясь и встряхивая мокрой головой. Волосы липко облепили лоб и виски. Отскочил в сторону – на том месте, где только что стоял юноша, бурлил, фонтанируя, родник, растекаясь лужей с неровными краями.

– А я-то уже и лапой на тебя махнул, – дракон явно был доволен, ухмылялся во всю пасть.

В запале Освин собрался броситься на насмешника с кулаками, но тут до него дошло. Он перевел взгляд с дракона на родник. Обратно.

– Это я? Это и в самом деле сделал я? – очумело залепетал юноша.

Но доказательство упрямо вырывалось вверх двухметровой стеной воды.

– Для полного счастья всегда не хватало потопа, – мечтательно протянул Наставник, любуясь на грязное болото, в которое мгновенно превратилось подворье. Почему-то за изгородь, жалкое переплетение жердей и веток, вода не просачивалась, скапливаясь шлюпающей под ногами жижей.

Освин забеспокоился, когда захлюпало уже у колен.

– Э… – обернулся он на наставника. – Может, будет для первого раза?

Дракон ответить не успел. Освин ни разу не видел, чтобы Наставник выглядел так, как он выглядел в данную минуту. Раззявленная пасть исторгла из глотки дракона рык, глаза утратили беспечное выражение и полыхали двумя красными углями. Но Освина дракон явно не видел. Юноша обернулся по направлению взгляда Наставника и тут же в ужасе вцепился зубами в собственное запястье: у калитки, по эту сторону изгороди, вставало огромное страшилище. Вернее, лишь запрокинув голову, Освин мог рассмотреть искаженное злобой лицо незнакомца.