Один
Шрифт:
Первой пред ней, насупившись крепостными валами, возникла земля бога Тора – Трудхейм. Суровая равнина, не прикрытая даже жалким кустиком, простиралась белой простыней, сколько хватало глаз. Чернели бойницы во дворце аса. На пришельцев алчно взирали зияющие жерла пушек. Рядом, приготовленные для неожиданного противника, беспрерывно кипели котлы с раскаленной смолой.
И народ в Трудхейме жил подстать своему миру: окаменевшие лица без тени улыбки, занятые борьбой и работой.
Улицы, тесные в случае, если неприятель ворвется в город-крепость, насторожились, готовые
Решетки, опускавшиеся в самых неожиданных местах, снабженные по краю заостренными зубьями, могли пригвоздить неосведомленных к земле, внезапно рухнув в проеме меж двух домов, повинуясь скрытом вороту.
Дети в землях Тора тоже скорее походили на оживших болванчиков, чем на существа, наделенные плотью, кровью и жаждой жить. Даже младенцы с таким остервенением хватали материнскую грудь, что старшие говорили:
– Ишь, злодей, готов оторвать с мясом – хороший воин вырастает из мальчугана!
На улицах не встретить прохожих – лишь вооруженные отряды мерно цокали по мостовой да патрули сменяли друг друга.
Жестокий то был мир – и Старая Хана постаралась поскорее убраться из Трудхейма.
Идалир – царство зелени и цветущих садов. Хана, забравшись в неохраняемый сад, опустилась на траву, дивясь чудесам земли бога Улля. Одновременно все времена года царили в благодатном краю: на ветвях цвели нежно розовые гроздья цветов и тут же глянцево наливались спелостью яблоки. По холмам зеленели озимые, среди которых мазками вклинивалась зрелая рожь.
Сам бог Улль, махнув рукой на достоинство светлого аса и закатав рукава, шел за плугом. Волы медленно клали ровную борозду: от вывороченной жирной земли шел сладковатый пар весенней пахоты.
Жилища обитателей владений Улля, неказистые, но крепкие, были покрыты свежей соломой и желтели медово тесом. Хана провела рукой по сосновому стволу, сковырнув янтарную капельку смолы. Пожевала вязкую горечь.
Не только лета и зима спуталась, переплелись – природа на этой земле тоже сама себе противоречила: южные тополя соседствовали с северными кедрами, нежный дух мимозы нежданно выглядывал из зарослей дикого шиповника.
Пчелы-медоносы вились над крупными ярко-красными бутонами, неохотно приоткрывшимися блестящими лепестками, – Хана никогда не слышала о кустах, цветущих так жарко и буйно.
Прорицательница остановила молодку, гордо выпятившую грудь под тяжестью коромысла с двумя ведрами:
– Скажи, есть ли в этом раю что-то, что не радовало бы глаз? Нечто, отчего и остальные не захотели поселиться в землях бога Улля?
– Кому что по нраву, – охотно отвечала женщина. Поставив ведра, приготовилась к долгой беседе: не часты гости в селениях Улля – стыдятся асы своего брата, который сам подкует лошадь, сам поможет разродиться первотелке. – Великим асам не всем по вкусу, что в землях, где гостит солнце, нужно работать от зари до вечерних зарниц!
Но не Старой Хане осуждать асов: лишь пожала плечами, торопясь в третий мир, отделенный от земель бога Улля клубами облаков.
Альфхейм встретил туманами и дождем. Он мало чем отличался
Но то был верхний Альфхейм – нижний заселяли маленькие уродцы: гномы и карлики. По слухам, где-то в подземных пещерах и гротах обитали и великаны. Слухи те плодили гномы и феи – им мало кто верил. Цверги, подземный народец, показался Хане гнездом плодовитой мыши – нижний Альфхейм прорицательница миновала, с брезгливостью подобрав подол юбки.
И не слыхала, как карлики шептали ей вдогонку:
– Впервые вижу, чтобы прорицательница, обязанная сторожить ось времени в Миргаде, шаталась по мирам, словно любопытная кошка!
– Видишь, новенькая! – отвечал шепотом другой. – Может, еще не знает, что, пока она живет в хижине, асам вольно без трудностей перешагивать из мира в мир.
– Да пусть ее, – махнул мохнатой лапкой третий, выглядывая, не потеряла ли прорицательница жемчужное ожерелье или хотя бы маленькую монетку из прорехи в кармане.
А Хана, пораженная открывшейся ей властью, приближалась к Валаскьяльву – серебряному миру тишины. Хана всегда считала, что серебряная посуда и женские браслеты из светлого, нежно мерцавшего металла красивы. Но слишком надменен был этот мир. Молча и снисходительно взнимались вверх башни. Серебряные дворцы разносили дальнее эхо, словно вор крался за тобой следом, воруя дыхание и шаги. В воздухе ни единого знакомого запаха или аромата. Ни клочка зелени. Острые выступы высоких ступеней, ведуших в серебряные жилища асов. Впрочем, ни единой души Хана, блуждая по городу, не встретила.
Созданный как памятник, серебряный город не сумел стать жильем. Даже ветер, горячий и сухой, плутал в высоте строений, не касаясь мощеных серебряными плитами улиц.
Прорицательница любопытства ради заглянула в один из домов. Белый портал, украшенный колоннами. Арка входа с причудливым литьем.
Хана ступила на газон и тут же, ойкнув, поджала босую ступню: серебряная трава впилась в кожу десятком острых иголок. Прорицательница с досадой грохнула воротами, охранявшими дом и хищный газон, на вид ровненький и мягкий.
– И кому пришло в голову придумать такое? – недовольно качнула головой старуха, смазывая со ступни кровь. – Виданное ли дело, трава и деревья – из серебра?
Но пустынный город по-прежнему равнодушно взирал с высоты на вёльву, бредущую по нагретому металлу улиц и площадей, на которые никогда не сел ни один голубь и где влюбленные ни разу не опоздали друг к дружке на свидание.
Со смешанным чувством недоумения и досады покидала Хана серебряный мир.
Пятый мир, Гладсхейм, по праву названный жилищем радости. Хана прильнула сдерживая от волнения дыхание, и стыдясь самой себя.