Одинокие сердца
Шрифт:
«Это был просто страшный сон… дурацкий кошмар… ничего больше… Стыдно устраивать истерики и драмы по такому несерьёзному поводу… Боевыми заклинаниями Гермиона орудует не хуже меня, она ведь героиня войны… К тому же я буду рядом… Всё пройдёт по плану… А сон этот — игра разума, не более: маленькая ведьма выбила меня вчера из колеи своими слезами, вот и привиделся этот… бред».
Рассуждая таким образом, Малфой сумел убедить самого себя в том, что чудовищную галлюцинацию вызвали события вчерашнего свидания. Он настолько оправился от потрясения,
“Надеюсь, в следующий раз мне приснится красивый эротический сон, под завязку наполненный сексом и прекрасными образами обнажённой Гермионы».
Министерство магии
К тому времени, когда Люциус Малфой прибыл в Министерство, он окончательно избавился от беспокойства и сомнений и снова стал самим собой: холодным, спокойным, невозмутимым человеком, сосредоточенным на выполнении задуманного плана. Правда, слабый отголосок боли в сердце всё ещё напоминал о пережитом утреннем кошмаре, но Люциус постарался списать его на остаточный эффект от стресса.
Чтобы окончательно избавиться от всяческих опасений, он направился к кабинету Гермионы. Заметив её в одном из коридоров, он внимательно оглядел ведьму с ног до головы. Одетая в свою повседневную бежевую мантию, она выглядела вполне обыкновенно: по-деловому, энергично, и Малфой, неожиданно для самого себя, с облегчением выдохнул: и в помине не было на ней ничего светло-голубого или шелкового. Успокоенный и довольный, он тут же развернулся и отошёл, смешавшись с толпой министерских чиновников.
Пока рабочий день шёл своим чередом, Люциус твёрдо придерживался решения держаться от Гермионы как можно дальше и не искать с ней встреч. В глубине души он понимал, почему так поступает: боялся потерять самообладание и открыто выказать озабоченность и тревогу. А этого нельзя было допустить ни в коем случае: Малфои никогда не теряли своего хладнокровия и присутствия духа… Ну… почти никогда.
Около шести вечера, закончив дела в Министерстве, Гермиона отправилась домой, а Люциус аппарировал в усадьбу. К тому моменту, когда он переоделся и приготовился к визиту на кладбище, сердце бешено колотилось в предвкушении схватки, и им владело лишь одно желание: закончить всё именно сегодня.
Кладбище
Ровно без пяти минут семь Люциус под дезиллюминационными чарами и заклятьем сверхчувствительности вышел из семейного склепа Малфоев и решительно зашагал к могиле Рона Уизли. Когда он приблизился, глазам его открылась картина, которая заставила замереть на месте, отняв способность двигаться. Холодный пот мелким бисером выступил на лбу, а рубашка прилипла к разом взмокшей спине. Он отказывался верить своим глазам.
Гермиона, склонив голову, уже сидела перед могилой, и (о ужас!) светло-голубое шёлковое платье ладно охватывало её изящную фигурку.
Люциус стоял словно громом поражённый. В голове его заметались кошмарные образы: бледное лицо Гермионы, её угасающий взгляд и кровь — вязкая, тёмно-алая кровь, грязным пятном проступающая на
Второй раз за день он чувствовал, что не в силах дышать: паника вцепилась в его сердце стальными, острыми и холодными, как лёд, когтями, причиняя чудовищную боль. Хотя именно эта боль и вернула его в реальность. Мозг лихорадочно заработал.
«Мы должны исчезнуть! Немедленно! Ещё не поздно! Надо просто добежать до неё и аппарировать в усадьбу. Тогда ничего не случится».
Парализованное страхом тело ещё плохо слушалось, но Люциус заставил себя двигаться, стараясь опередить ужасные события. Он, наконец, почувствовал, что воздух с каким-то всхлипом прорвался в лёгкие и тут же изо всех сил закричал:
— Гермиона!
Она услышала зов и обернулась с испуганным выражением на лице, но увидеть его не смогла: дезиллюминационные чары работали прекрасно.
В эту же секунду возле могилы практически из воздуха появились четырё тёмных зловещих силуэта. Они окружили Гермиону, заслонив собой и полностью лишив Люциуса возможности что-либо разглядеть. Он тут же выхватил палочку и закричал в их спины:
— Ступефай! Ступефай! Экпеллиармус!
Кладбищенский воздух вспыхивал разноцветными искрами, мужчины бросали заклинания и ругательства, но Люциус слышал только ясный голос Гермионы, который звонким эхом вторил ему:
— Экспеллиармус! Экспеллиармус!
— Петрификус Тоталус!
В считанные минуты четверо нападавших были обездвижены и связаны. Целая и невредимая Гермиона стояла в центре поля боя, торжествующе улыбаясь. На светло-голубом платье не было ни единого пятнышка, даже от травы, и Люциус, глубоко вздохнув, прошептал:
— Фините Инкантатем.
Гермиона тут же увидела его и, ликующе улыбнувшись, выдохнула:
— Люциус, у нас получилось!
— Да, действительно, получилось, Г… — Люциус слегка запнулся, но всё-таки произнёс её имя вслух: — Гермиона.
Маленькая ведьма быстро подошла к нему, взглянула в глаза и, мягко и открыто улыбаясь, спросила:
— Ты звал меня… как раз перед тем, как они появились… Что-то случилось? Я так испугалась…
Она вся светилась какой-то дикой красотой: кудри были взъерошены резкими движениями, лицо порозовело от возбуждения, а шёлковое платье обтягивало каждый соблазнительный изгиб этого прекрасного тела. Малфой невольно вздохнул.
— Ничего страшного… Секундное замешательство… Слава Салазару, всё благополучно закончилось… Пока есть несколько минут до прибытия авроров, я займусь этими негодяями. А ты отправь Поттеру патронуса, — Люциус нежно коснулся её лица кончиками пальцев и медленно очертил линию скул, — Гермиона.
Затем он повернулся к четырём поверженным противникам. Гермиона запечатала каждого в тугой верёвочный кокон, так что они даже пикнуть не могли, не то что дёрнуться.
«Аккуратная маленькая ведьма. Совершенна во всём», — подумал Малфой, испытывая невероятную смесь гордости и нежности одновременно.