Одинокие сердца
Шрифт:
— Возьми меня, милая… Позволь войти в тебя… Почувствовать тебя…
Приподнявшись на коленях, Гермиона медленно, мучительно-медленно начала опускаться, наслаждаясь болезненно сладкой дрожью, пока Люциус проникал, скользил внутрь горячего, влажного тела. И когда оказался полностью в ней, одновременно раздались его гортанный вскрик и протяжный стон Гермионы, объявляющие о слиянии и единстве двух душ, сердец и тел. В эту секунду обоим показалось, что мир замер вокруг них, время остановило свой бег, а земля прекратила вращение.
Она была прекрасной мечтой, соблазнительной сиреной и вела обоих к кульминации с такой уверенностью и страстью, что Люциус совершенно потерялся в захвативших его ощущениях.
Конечно, позже ночью он заставит её покориться, и она отдастся ему вся, без остатка много раз. Но сейчас… Восхитительный образ движущейся на нём Гермионы — её порозовевшая, шелковисто мерцающая, нежная кожа и янтарные глаза, полузакрытые в экстазе; вишнёво-красные, припухшие от поцелуев губы и дикие, разметавшиеся по хрупким плечам кудри; тяжёлые, налитые груди и округлый животик — всё это останется в его памяти навсегда, подогревая желание и сводя с ума…
Снова и снова они утоляли безумную жажду, наслаждаясь друг другом, пока наконец в полном изнеможении не достигли финала.
Они лежали в своей постели, сплетясь в единый клубок истомлёно-расслабленных тел, шёлковых простыней, кудрей Гермионы и локонов Люциуса.
— Я должна идти, — сказала она, придя в себя.
— Останься… Никто не ждёт тебя дома… только холодная постель и горькое одиночество… Спи…
Сильные руки Люциуса крепко обняли Гермиону, а мерный стук его сердца успокоил и погрузил в сон.
***
Её разбудило безжалостное солнце, нещадно слепившее глаза колючими лучами. Люциуса рядом не было, и Гермиона лежала в постели одна.
Утро принесло с собой осознание того, что она натворила. Неуловимая эйфория ночи испарилась, исчезла с первым лучом солнца, отпустив на волю растерянность, чувство вины, отчаяние и печаль. Жестокая реальность неумолимо пронзала Гермиону острыми иглами мрачных, тяжёлых мыслей, заполнивших разум.
«Это не любовь!.. Это предательство!.. Настоящее предательство!..»
Они звенели в голове всё громче, вызывая нестерпимое желание убежать, спрятаться ото всех и от себя. Гермиона поспешно вскочила с постели, но тут дверь отворилась, и в комнату вошёл полностью одетый Люциус.
— Доброе утро.
Его свежевыбритое лицо не выдавало никаких признаков замешательства или сомнений, на тонких губах играла мягкая, довольная улыбка. Обнаженная Гермиона застыла посередине комнаты, отчаянно пытаясь найти свою одежду. В следующее мгновение в руках Люциуса появился халат.
— Ты не это ищешь, дорогая?
Нервно закутавшись в него, Гермиона крепко-накрепко
— Ты собиралась сбежать, Гермиона, не так ли?
— Нет, — она едва нашла в себе силы посмотреть ему в глаза. — Что мы творим, Люциус? Что с нами происходит? Я уже ничего… ничего не понимаю! Что делать дальше, как вести себя, чем оправдываться?..
Почувствовав, что нижняя губа начинает дрожать, Гермиона с силой её прикусила. Заметив это, Малфой подошёл к ней и провёл подушечкой большого пальца, стирая крошечную алую каплю крови. Мягкие губы сами раскрылись навстречу неожиданной ласке, и стоило тихому вздоху нечаянно сорваться с её уст, тут же Люциус настойчиво прильнул к ней. Его язык нежно прошёлся по припухшей губе, стараясь успокоить боль, заласкать чувствительную ранку. У Гермионы от нахлынувших ощущений закружилась голова, и она почти потеряла контроль над собой… Почти…
***
Люциус целовал её податливые губы, отлично понимая, что ещё минута, и она придёт в себя, оттолкнёт его. Но не смог устоять: Гермиона делала его таким слабым… Стараясь не думать о последствиях, он вкушал эти сладкие уста, пока предоставлялась такая возможность.
— Нет! Пожалуйста, Люциус, прекрати, — маленькие ладошки упёрлись в его грудь. — Надо остановиться. Это неправильно, и мы оба знаем это.
Тяжёлый, удушливый гнев ядовитой змеёй скользнул в сердце Малфоя.
«Так ничего и не поняла до сих пор! Она уже моя, я заявил на неё права и не собираюсь отступать, сколько бы она ни сопротивлялась».
— А вот и гриффиндорская мораль проснулась, — он холодно и зло ухмыльнулся. — Довольно поздно для угрызений совести, тебе не кажется, Гермиона?
Она вздрогнула от этого ледяного тона и, отлично понимая причины растущего гнева, взмолилась:
— Ты сам знаешь: необходимо прекратить… то, что происходит между нами… Люциус, пожалуйста, не ищи меня больше… Прошу тебя… дай побыть в одиночестве и во всём разобраться…
— Пытаешься сказать, что бросаешь меня, ведьма? Никто и никогда не отвергал Люциуса Малфоя. Слышишь? Никто и никогда.
Тень грустной, безнадёжной улыбки коснулась алых губ, и, не глядя на него, Гермиона тихо возразила:
— Я не могу бросить тебя… Хотела бы, но, увы, не хватает сил… Поэтому прошу… отпусти меня, Люциус. Не мучай… — её губы снова задрожали, а глаза наполнились слезами.
Мгновенно гнев его испарился, лицо озарилось состраданьем, и он неосознанно поднял руку, чтобы стереть её слёзы, приласкать, успокоить. Однако в следующую же минуту фирменная малфоевская холодность непроницаемой маской скрыла бушевавшие чувства, и Люциус опустив руку, отступил назад.