Одинокие сердца
Шрифт:
— Убери руки, Малфой, — и сразу же почувствовала, что Люциус ещё крепче прижимает её к себе.
— Гарри, что ты здесь делаешь?
Обернувшись, Гермиона увидела, что её буквально насквозь прожигают зелёные, горящие праведной яростью глаза Гарри Поттера.
— Я везде тебя искал. Думал, может, тебе после суда нужна поддержка друга, но теперь вижу, что ты уже нашла и поддержку, и… друга. Ты ведь говорила, что между вами всё кончено!
Взгляд его полыхал осуждением, а голос поднимался всё выше, по мере того как росло разочарование.
—
Она отчаянно пыталась подобрать слова, чтобы объяснить происходящее. Слова, которые помогли бы другу понять её.
— Гарри, я…
Спокойный голос прервал её.
— Думаю, твои опасения неуместны, а присутствие совершенно излишне, Поттер. Предлагаю тебе поступить разумно: попрощаться и оставить подругу в покое. Как ты мог заметить, о миссис Уизли есть кому позаботиться.
Гарри сжал кулаки и с явным неодобрением, ядом сочившимся из каждого слова, произнёс:
— Что ты творишь, Гермиона? Совсем с ума сошла?
Она лишь медленно покачала головой и прошептала:
— Прости меня, Гарри. Давай поговорим позже. А сейчас я очень устала, — и снова уткнулась лицом в грудь Люциуса.
В следующую же секунду она почувствовала, как их затягивает воронка аппарации.
Среда, 28 сентября. Раннее утро. Малфой-Мэнор
Люциус Малфой открыл глаза и увидел на подушке перед собой пышную гриву вьющихся каштановых локонов. Мягкое соблазнительное тело мирно покоилось в его объятьях: Гермиона всё ещё спала.
Вчера она была настолько вымотана переживаниями, что уснула прежде, чем эльф принёс чай. Единственное, что Люциус смог сделать — подарить ей тепло и покой, прижав к груди и согрев собственным телом. Конечно, он-то надеялся совсем на другую близость этой ночью… Зато сейчас она лежала рядом, в его объятиях, и Малфой был полон оптимизма. Он надеялся, что Гермиона проснётся отдохнувшей, полной сил и желания. Тихий вздох объявил о её пробуждении, спустя минуту глаза цвета дикого мёда нашли его, и она ласково улыбнулась.
Люциус мягко протянул:
— Доброе утро, — после чего продолжил наблюдать за Гермионой, отчётливо вспоминая то злополучное утро двухмесячной давности, когда они расстались.
Она улыбнулась еще радостней и ответила:
— Доброе утро, — нежно проследив кончиками пальцев линию его подбородка.
Дальнейшего приглашения не потребовалось. Переполненный желанием, он накинулся с поцелуями на губы Гермионы, и она ответила с той же страстью, запустив пальцы в ухоженные, гладкие волосы и прижимаясь к нему всем телом. В нетерпении Люциус резким движением скинул шёлковые простыни, укрывавшие их.
— Наконец-то, ведьма, наконец-то! — выдохнул он.
Его губы и руки ласкали податливое тело, не оставляя без внимания ни дюйма бархатистой кожи.
— Как ты могла столь долго мучить меня? Ведь всё это время я с ума сходил, желая быть с тобой рядом!
В ответ она лишь простонала что-то, пытаясь ещё сильней вжаться в него, стать единым целым.
Влюбленные потерялись
— Такая вкусная… Такая сочная, — тихо бормотал он, касаясь тонкой, полупрозрачной кожи губами. — Хочу попробовать тебя на вкус… Откройся, Гермиона, позволь вкусить твоей сладости. Ты вызываешь во мне неутолимый голод… Я жажду тебя… Доверься мне, милая… Откройся для меня…
Его рот настойчиво продвигался всё ниже, лаская желанное тело. И его мягкие уговоры возымели успех: Гермиона раскрыла для него бёдра. Однако во всех её движениях чувствовалась необычная неуверенность, а щёки покрыл нежный румянец. В замешательстве Люциус взглянул на неё, и застенчивое выражение карих глаз всё ему объяснило. Ведьма была молода, и, видимо, покойный муж не успел осилить этот конкретный навык. Издав низкий смешок, он прошептал:
— Не волнуйся, мой маленький книжный червь. Я научу тебя всему.
Горящим взглядом Люциус медленно обласкал тело Гермионы, и она ощутила, как обнажённую кожу опаляет огонь неукротимого желания.
— Всему, — повторил он, — что знаю сам… — и склонился между стройных бёдер.
У неё перехватило дыхание, и она покорилась неистовому напору…
Практическое занятие оказалось довольно продолжительным, хотя чему тут удивляться: Гермиона всегда тянулась к новым знаниям, а Люциуса отличала готовность делиться опытом.
Позже, чрезвычайно довольный и удовлетворённый, наслаждаясь приятной истомой, он подумал, что утро действительно закончилось… идеально. Голос Гермионы, мягкий и расслабленный после интимной близости, вырвал его из полудрёмы:
— Хм, в комнате что-то изменилось… Цвет… Ты поменял цвет?
— Я решил заново покрасить стены.
Люциус лениво накручивал на палец упругий локон шоколадного цвета.
— Да, теперь я вижу, — Гермиона внимательно изучила комнату и, обернувшись, посмотрела на него сияющими, словно нагретый на солнце янтарь, глазами.
— Для слизеринца ты выбрал странную цветовую палитру.
— Хотелось вокруг чего-то янтарного и шоколадного… — в бездонных серых омутах мерцали тёплые опаловые крапинки, когда он тихо признался: — Я так скучал по тебе…
У Гермионы перехватило дыхание. Не в силах оторвать взгляда от губ, произнёсших это откровение, она, как заворожённая, медленно склонялась всё ниже и ниже…
Увы, в следующую секунду где-то в поместье пробили часы, и она, придя в себя, вскрикнула:
— Который час? Чёрт! Я опаздываю! О, Мерлин, я жутко опаздываю на работу! Мне пора бежать!
Она попыталась выскочить из постели, однако Люциус, тут же заключивший её в крепкие объятья, не позволил этого сделать.
— Ш-ш-ш, ты никуда не опоздала. Отдыхай, Гермиона. На работе тебя никто не ждёт. Ни сегодня, ни следующие четыре дня. Вчера я взял на себя смелость отправить в Министерство сову. Так что, дорогая, до понедельника можешь наслаждаться столь необходимым в твоём положении отдыхом.