Одолень-трава
Шрифт:
Ксюн шла, одною рукой уцепившись за бабушку, а другою поддерживая Старого Урча, шла, не глядя на Скучуна… Слезы то и дело выступали у нее на глазах, а она и не старалась их скрыть.
Вот и дача, и скатерть, ухлестанная дождем: уходя, они второпях позабыли ее на веранде. Вот и чашечки белые с золотым окаемом сиротливо нахохлились, опечаленные долгой разлукой.
Убрали, помыли, потом снова накрыли на стол и поели, потом пили чай, заглядывая друг другу в глаза с молчаливым вниманьем. Сидели почти без слов не время было теперь говорить обо всем, да и на ходу не хотелось — устали,
Вот повернут в замке зажигания ключ, покинутая было машина зафырчала, заохала, тронулась — и поехали! Поворот за дачной околицей, короткая дорога в лесу, выезд на трассу, деревни, поля и — Москва, Москва…
— Скоро осень… — задумчиво проронила Ксюн, глядя в даль. Она сидела рядом с бабушкой на переднем сиденье и рассеянно скользила взглядом по вечереющим в измороси полям. Урч и Скучун уселись рядышком позади и помалкивали — каждый о своем…
Тут Ксюн внезапно расплакалась в голос, да так горько, что Елена Петровна, заглядевшаяся на нее с тревогой, чуть не вылетела на встречную полосу.
— Внученька моя, что с тобой, все же у нас хорошо, все живы-здоровы и достигли цели! Ведь, если я правильно поняла, Дух Леса спасен…
— Не буду я говорить об этом, не хочу и не буду, это все ты, ты! — Ксюн обернулась назад, перегнулась через спинку сиденья и начала яростно колотить кулачками совершенно опешившего Скучуна.
— Ксюн, что ты, да что ты, не надо! — Скучун слабо пытался заслониться от ее внезапного нападения.
— Ксения, ты с ума сошла, прекрати! — Елена Петровна свернула на обочину и резко затормозила. А Ксюн, рыдая в три ручья, вдруг выскочила из машины и бросилась через придорожную канаву в капустное поле. Скучун пустился за нею вдогонку. А бабушка Лена со старым Урчем только руками развели, не понимая в чем дело…
Ксюн, прыгая как коза через кочаны молодой капусты, мчалась к реденькому пролеску, видневшемуся невдалеке. Скучун нагнал ее у первой же хилой рябинки на границе поля.
— Ты что? Ксюн, что с тобой? Ты обиделась на меня? — допытывался расстроенный Скучун. Его шерстка даже поблекла от обиды и недоумения…
— На тебя?! Как бы не так! Да кто ты такой?! — выкрикнула посиневшая от злости Ксюн.
Скучун было попытался погладить ее, но она тут же оттолкнула его лапку и кинулась на пожухлую траву, сотрясаясь от рыданий.
— Ты-ы-ы… — тянула она, размазывая по лицу сопли. — Ты бросил меня-а-а одну та-а-ам в Лесу-у-у! Ты же прекра-а-асно знал, что там со мною могло случиться все что уго-о-одно… И бросил! Меня! Как ты мог, Скучу-у-уша, ты же… я… да как же-э-э…
Скучун застыл над изреванной и несчастной своей подругой, которая уже только мычала невнятно, зашедшись от слез. Сердце его разрывалось.
— Ксюшечка, Ксюн мой, ты послушай, ну послушай, пожалуйста! — успокаивал он ее, ласково гладя по голове и пытаясь осторожно приподнять с земли. — Ты же моя родная совсем, совсем! Ведь, кроме тебя, у меня никого, совсем никого, ты же знаешь…
Девочка понемногу приходила в себя и, наконец, выпрямилась, утерла лицо. Спокойный, ласковый голос Скучуна немного привел ее в чувство, и она стала потихоньку вникать в смысл его слов.
— Ксюн, я не бросил
— Ах-ах-ах, звезда у него путеводная! Но я-то ведь тоже живая! Разве я не имею такого же права на помощь в беде, как Дух Леса? Получается так: Москву спасать все помчались сломя голову, а чтобы живого человека — меня, например, — так не стоит и беспокоиться…
— Ты с ума сошла, Ксюн, ну зачем ты так зло? Ведь тебя в тот момент не от кого было спасать, и кончилось все хорошо… Урч живой и веселый, а ты… я же просто оставил тебя ненадолго в Лесу, по твоей же просьбе… И не забывал о тебе ни на миг, даже у самого Древа…
— У Древа? Ах, какая мне честь!.. Скучун, а какое там было Древо? — Тут же выглянуло природное ксюшкино любопытство, точно рыженький хвостик из-под платья перерядившейся лисоньки… — Впрочем, меня это больше не интересует. Хватит! Ску-у-уч, Скучу-шенька, ну почему ты оставил меня там, посредине пути! — внезапно опять разрыдалась Ксюн, уткнувшись в пушистый бочок своего друга. — Ну почему я такая слабая, такая трусиха, почему я САМА не спасла его, не дошла даже, а свалилась там, на полянке, как мокрая тряпочка, а, скажи?! — Ксюн, вся в слезах, билась на плече Скучуна, а он, как мог, пытался успокоить ее, готовый вот-вот разреветься сам.
— Скуч, Скучушечка, миленький, ты разве не понимаешь, что я этого себе не прощу и тебе — тебе тоже! — Ксюн вскочила и, топнув ногой, закричала: — Я никогда не прощу тебе того, что ты дошел, а я — нет! — И она понеслась через поле обратно к шоссе. Скучун, конечно же, бросился следом.
Ксюн вылетела на автостраду метрах в двадцати от того места, где стояла их машина, и стала голосовать. Буквально через десять секунд остановился обшарпанный оранжевый «Запорожец», и Ксюн умчалась на нем в Москву, не желая никого видеть, ни с кем разговаривать, одинокая, обиженная на весь свет и прежде всего на себя…
Скучун же еле дотащился до «Жигуленка». Лапы его подкашивались, он даже упал пару раз на капустном поле; пушистый наш победитель не чувствовал уже ничего, кроме вязкой дремотной усталости. На смену подъему всех сил наступил спад, и теперь Скучун мечтал лишь о том, чтобы бухнуться куда-нибудь в уголок, где бы его никто не трогал…
Елена Петровна приняла валидол — ей опять стало плохо, — и втроем они еле-еле добрались до города, так и не сумев догнать шальной «Запорожец».
Вот и центр Москвы, вот и знакомый дворик, с которого начались все московские приключения Скучуна в незабвенную Ночь Полнолуния… Здесь он впервые выбрался на землю, здесь впервые встретил Ксюна и нашел в ней самого настоящего и верного друга! А вот теперь она почему-то не захотела понять ни его, Скучуна, ни себя самое… Понять, чтобы все-все принять и простить. И пойти дальше — и в жизни, и в душе своей — дальше, все выше и выше, туда, где в сердце мерцают звезды…