Огнедева
Шрифт:
— А что он за человек, князь Аскольд? — расспрашивали старейшины.
— Годами мы с ним ровесники, он меня помоложе на пару лет, — обстоятельно отвечал Белотур. Подмигнув Яромиле и Дивляне, он продолжал: — У князюшки кудри качаются, будто скатен жемчуг рассыпается, у князя глаза да ясна сокола, а брови у него да черны бобры.
Девушки засмеялись, представив себе красавца князя из далеких земель, а Вольга нахмурился.
— А кто княгиня его? — любопытствовала Милорада. — Сколько всего жен, есть ли дети?
— Едва брат мой в пору вошел, сосватал ему отец жену, дочь Дорогомысла, князя уличского. Воевали тогда поляне с уличами, да наш был верх, вот и скрепили докончание свадьбой. Больше того: у Дорогомысла сыновей нет, и условие такое
— И что же? — Ладожане слушали, не сводя с него глаз.
— Этот скрипучий пень Дорогомысл еще жив! — Белотур усмехнулся. — Кто бы мог подумать! Ему уже тогда было под сорок, он теперь уже седой, в шрамах и без зубов, как старый волк, а все еще рычит! Его дочь родила князю Аскольду двоих детей, но оба они умерли маленькими, а сама она умерла, когда — рожала третьего. Но у Дорогомысла тем временем подросла еще одна дочь, и он дал ее взамен первой. Она была еще совсем юной, даже моложе тебя, красавица. — Он посмотрел на Дивляну, которая, сидя рядом с матерью и сестрами, внимала его рассказу, будто кощуне. — Она тоже умерла прошлой зимой.
— А у Дорогомысла того дочерей больше не осталось? — хмыкнул Доброня.
— У него было их еще две. Боги ни разу не посылали ему сыновей, а ему, конечно, хотелось их иметь, поэтому он все время брал себе новых жен, искал везде самых красивых и сильных, но только нарожал с десяток девчонок! — Белотур рассмеялся над такой неудачей давнего недруга. — Других дочерей он тем временем выдал замуж. Но и нам с Аскольдом надоели его дочери, и теперь брат решил поискать новую жену в других землях.
— А ты сам на ком женат? — опять спросила Милорада, — А моя жена приходится дочерью Забериславу, князю радимическому. У меня сын есть, Ратибор, на другой год ему уже меч получать! [31] — слегка похвастался Белотур. — Так вот, хозяюшка, что я про брата моего Аскольда говорил. — И он вернулся к прежнему, не сомневаясь, что будет выслушан со всем вниманием, особенно женской половиной хозяйской семьи.
Когда Белотур обращался к женщинам, у него даже лицо менялось: улыбка становилась еще более мягкой и дружелюбной, в светлых глазах появлялось особое тепло. А уж если его собеседницей была молодая девушка, то в его лице проступало даже что-то умильное и виноватое: он словно бы очень хотел сделать для нее что-нибудь хорошее, только не знал что. Милорада подавляла улыбку, наблюдая за ним: очевидно, женщины были одной из главных радостей Белотуровой жизни, но, право же, такому удалому молодцу это трудно поставить в упрек.
31
Мальчик из знатной семьи получал меч в двенадцать лет и с этого времени считался взрослым.
— Провожаючи меня в путь-дороженьку, говорил мне князь Аскольд таковы слова, — продолжал он, будто кощуну сказывал, вдохновленный вниманием пригожих молодушек и красивых девушек. — Поищи, говорит, Турушко, нет ли где красной девицы, чтоб лицом была будто красно солнышко, а от затылочка — млад ясен месяц, одна волосинка золотая, другая серебряная, и чтоб лучше не было во всем свете белом!
Девушки, на которых он при этом поглядывал, смеялись, утыкаясь лицами друг другу в плечи. Посмотреть тут было на кого: кроме Яромилы и Дивляны, возле Милорады теснились и Веснояра, и Оленица, и Будинега, и Лебедяна с Росавой, и Льдиса с Оловой. Все девушки были хороши, но чаще всего восхищенный взгляд Белотура перебегал с Яромилы на Дивляну. Похожие одна на другую, нарядные, с блестящими в свете огня рыжевато-золотистыми волосами, вместе они казались даже еще краше, чем по отдельности, и он просто млел от наслаждения этой красотой.
— Стало быть, брат мой князь Аскольд так помыслил с дружиной своей: если найдем мы на полуночной стороне себе надежных союзников, то тогда бы он и посватался! —
Ладожане загудели, девушки приоткрыли рты. Все они были здесь весьма знатных родов, лучших на Волхове. Неужто сказанное может иметь отношение к одной из них?
— Хорошие невесты и у нас имеются, — ревниво заметил Родослав. Он-то уже знал о замысле Полянского князя найти в словенских землях не только торговых союзников, но и жену. — У Вышеслава Мирославича, брата моего, дочери красавицы, одна лучше другой! А рода нашего знатнее на берегах Ильмерь-озера не бывало испокон веку — от самого князя Гостивита, потомка Словенова, род ведем!
Белотур наклонил голову, будто бы соглашаясь, но при этом мельком погладил ус и бросил взгляд на дочерей Домагостя, совершенно ясно говоривший: те-то, может, и хороши, но с вами не сравнятся! И ладожане подняли руки ко ртам, вежливо скрывая усмешки. Все понимали стремление Вышеслава словенского не упустить столь выгодное родство, но все также знали, что дочери его большой красотой похвалиться не могут. И поляне не слепые, чтобы не понять — Благина и Остролада Вышеславны нашим в подметки не годятся!
— Ну, что знатнее нет, это ты, допустим, погорячился, — рассудительно, но с непреклонным видом заметил Домагость, и старейшины вокруг закивали. — У князя Гостивита ведь не одна дочь была, и все они внуков оставили. Моя же бабка Доброчеста ему дочерью приходится. А уж ее, Доброчесты, правнучки сколь хороши, что рассказывать не надо! Да и другие невесты у нас есть. Вон у Творинега дочери подросли, Оленица да Будинега. У Святобора дочери есть, у Путимысла внучка старшая уже в самой поре…
— А про твоих и говорить нечего — товар лицом! — усмехнулся в ответ Святобор. — Если в рассуждении рода смотреть, то лучше Домагостевых нигде не найдешь. Его хозяйка — из старшего рода, во всей Ладоге почитаемого. Была и у меня первая жена из Любошичей, да она младшая дочь, и своих дочерей от нее раздал я уже замуж.
— Даряша-то вернулась, — заметила Милорада из чувства справедливости к дочери своей сестры.
— Даряше обождать надо, покуда коса отрастет. Овдовела моя дочь весной, — пояснил Святобор Белотуру. — Да малец у нее на руках. И вам отдать жалко, и с матерью разлучать жалко. Даряше я уж тут нового мужа подыщу, как срок придет.
— Подумаем, поговорим еще. — Полянский гость вежливо кивнул, не желая ссориться и с ильмерцами тоже. — Наше дело неспешное, до зимы сладим.
Едва дождавшись, когда гости начнут расходиться, девушки кинулись по домам, чтобы рассказать сестрам и подругам невероятную весть. Посланец Полянского князя собирается сосватать ему в Ладоге невесту! Вот это была новость так новость! Сама по себе далекая и неведомая земля полян казалась ладожанам чем-то вроде Того Света, и мысль поехать туда кому-то из них, чтобы там выйти замуж, была даже более поразительной, чем мысль о браке с лешим или водяным, — таких-то басен они с детства наслушались.
— Водяные-то вон они, под боком считай, соседи, — рассуждала Путенина жена, бабка Вередица. — Вон, Волхову каждую Купалу невесту отдают. Но где Киев-то этот, есть ли он на свете, или баек нам наплел кощунник Полянский!
В большинстве ладожане, правда, верили в существование Киева, но отдавать туда замуж дочерей жаждали далеко не все. Годолюба, жена Творинега, решительно отказалась и мужу запретила даже думать об этом.
— Да чтобы я мою Оленюшку или Буденьку этим навьям отдала! — кричала она, когда Творинег вернулся от Домагостя. — Чтобы я дочерей моих родимых на серебро или золото променяла! И сами они сгинут там, и нас всех с собой погубят! Даже думать не смей! Деды наши и прадеды такого не заповедали, чтобы дочерей на Тот Свет замуж отдавать!