Огненные времена
Шрифт:
Образы из жизни другого человека снизошли на него – беспорядочно, суматошно.
Образ отца, выздоровевшего и не желающего отдавать единственного ребенка и отрекающегося от своего обещания обучить сына, как пользоваться своим даром.
Образ шестилетнего Люка, все еще живущего в отцовском доме. Он бежит мимо ярких разноцветных клубков пряжи и гобеленов, и под его ногами хрустят травы и цветы, которыми усыпан пол, – мята болотная, мята перечная, розмарин, лаванда, роза, от смешанного запаха которых кружится голова. Это комната его матери.
Вырвавшись из рук отца, Люк бежит мимо страж-пика
Ее руки такие мягкие, такие прохладные и такие сильные!
Он пытался закричать, но не смог. Он не мог даже дышать. Удивление лишило его способности к сопротивлению. Вместо этого он смотрел на ее лицо. Красота сошла с него, черты исказились, став страшными, как у ведьмы, но Люк смог заглянуть в ее глаза по ту сторону безумия и увидел там любовь и страстную мольбу о прощении.
В этот момент отец уже подбежал к ней и попытался быстрым и ласковым движением отвести ее руки, но ее сила оказалась совершенно сверхъестественной, поэтому отцу пришлось бороться с ней вместе со стражником, и когда они уже побороли ее и налегли на нее сверху, она продолжала выть и отчаянно протягивать руки к сыну.
В течение двух дней вещи Люка были упакованы, и он был отправлен в поместье дяди Эдуара.
Оно было большим, хотя и не таким большим, как отцовское, но атмосфера там была более радостная и даже спокойная. В этой атмосфере Люк просто расцвел. Это было самое счастливое время его жизни, в том числе и потому, что Эдуар, как и все рыцари в его маленьком отряде, всегда оставался веселым и радостным.
Там Люк выучился всему тому, что положено было уметь дворянину. Он преуспел во всем: в танцах, которым был вынужден учиться с сыновьями других рыцарей (которые танцевали, хихикая над теми, кому досталась дамская партия, но с большим воодушевлением); в соколиной охоте, вынуждавшей его вздрагивать всякий раз, когда красивая птица с толстыми, острыми когтями садилась к нему на перчатку и, хлопая могучими крыльями, поворачивала голову набок и смотрела на него пронзительным взглядом; в фехтовании, к которому у него были исключительные способности, и в верховой езде.
Он легко освоил науку рыцарства и войны, хотя и не так легко, как другую науку – сокровенную, хранить которую в тайне поклялся своей жизнью.
Изучение этой сокровенной науки началось на тринадцатом году его жизни. Однажды, когда прошло уже достаточно времени после заката и ночь окутала землю тьмой, Эдуар пришел в комнату Люка и прошептал мальчику, проснувшемуся в кромешной тьме:
– Пойдем. Время пришло.
Не возражая ни словом, мальчик встал. Он надел одежду простолюдина и темный плащ, которые принес Эдуар, и последовал за ним по узкому тайному ходу, который вел из комнаты дяди наружу, к конюшне. Там они сели верхом и полчаса под звездным небом ехали по полям и лугам до ближайшего города.
А там Эдуар привел своего племянника совсем не к какому-нибудь богатому дому, подобающему рыцарям благородного происхождения. Они направились к маленьким, тесным домам, по сути, хижинам, построенным не из камня, а из дерева и соломы, жавшимся друг к другу на необычайно узенькой улочке и погруженным
«Простолюдины, – понял Люк, – да еще и самые бедные».
Но в этом месте не было той безнадежности, той грязи, которые были так характерны для гетто, которых ему уже доводилось видеть. Здания были чистыми и содержались в порядке, и не было той вони, что присутствовала на прочих городских улицах.
Все дома казались похожими как две капли воды, но Эдуар уверенно направился прямо в центр гетто, к одному конкретному дому. Там он спешился и постучал в дверь.
Поскольку в окнах света не было, Люк предположил, что все обитатели дома спят, но дверь отворилась почти мгновенно. Внутри было темно, и в руках у хозяина был лишь тусклый огарок свечи. Поэтому в полутьме он показался огромной тенью, могучим лохматым зверем, по сравнению с которым Эдуар выглядел как гном. Он не произнес ни слова, но нетерпеливо махнул рукой, приглашая войти.
Эдуар, в свою очередь, махнул Люку, который слез с лошади, испытывая одновременно любопытство и ужас. Хозяин провел их через переднюю комнату, в которой еще сохранялся запах ужина – какого-то блюда, приготовленного с незнакомыми, но приятными специями. А еще пахло не вином с пряностями, а кислым пивом. А поверх этих запахов слышался тонкий аромат ладана, с которым Люку не приходилось встречаться нигде, кроме кафедрального собора.
Он услышал дыхание спящих детей и при слабом свете свечи поймал подозрительный взгляд женщины. Когда они прошли во внутреннюю комнату, хозяин закрыл за ними дверь.
Эта комната поначалу была темной. Она не была освещена, и ставни были закрыты. Но как только дверь закрылась, Эдуар вынул из-под плаща подарок: несколько длинных тонких свечей и фляжку с маслом.
Глубоким мелодичным голосом хозяин произнес:
– Благодарю тебя, Эдуар. Это облегчит нашу задачу.
Он отложил все в сторону, оставив одну свечу. Потом поднес к ней затухающий огонек, который держал в руке. Сумрак, скрывавший его лицо, начал рассеиваться, а когда он наполнил маслом из фляжки лампу и зажег ее, Люк наконец увидел его во всей красе: это был широкоплечий и горбоносый человек, скорее не человек, а медведь, с совершенно необыкновенными полосами, которые струились по его спине волнами цвета слоновой кости, железа и черного дерева и были толстыми и курчавыми, как зимняя шкура у овцы. Волосами, которые струились и с его лица столь длинной бородой, что она была завязана у него на поясе, а то он бы об нее спотыкался. Она спускалась толстыми прядями, как волосы девушки с только что расплетенными косами. Волосами, которые на длину целого пальца спускались с его бровей, почти совсем закрывая глаза.
И когда Люк заметил на затылке у незнакомца маленькую черную шапочку и увидел пришпиленный к его темному платью желтый войлочный круг, обозначавший, что перед вами – еврей, Люк был озадачен. Согласно учению Церкви (хотя он и не особенно доверял этому учреждению), евреи были худшими из еретиков, и общение с ними могло стать поводом для допроса со стороны инквизиции. Для чего же дядя привел его в такое опасное место?
Но Эдуар поднес дряхлую руку старого еврея к губам и поцеловал ее с видимым почтением.