Огонь и сера
Шрифт:
– У нас не было доказательств. А кроме того, убийца замуровал себя так, что пока мы ломились бы к нему, он бы уже ускользнул. Ты сама сказала, он был профи. И уж конечно, он оказал бы сопротивление. Оставался единственный слабый момент – когда он будет уходить. И мы ждали.
– Это многое объясняет, – кивнула Хейворд.
– Плохо только, что Васкез покончил с собой.
Сразу три официанта поднесли первое. Следом появился сомелье и наполнил бокалы, а четвертый официант налил в другие бокалы воды.
– Моя очередь спрашивать, – сказал
– Говоришь так, словно я совершила чудо. Просто следила за ходом событий, потом окончила Нью-Йоркский университет и сдала на магистра судебной психологии. Степень сейчас очень помогает. Ну и конечно, не помешало и то, что я – женщина.
– Компенсационная дискриминация?
– Скорее уж запоздалая компенсация. Многие из нас поднялись, когда комиссар Рокер снял гирю притеснения с женщин-полицейских. Тут же выяснилось, что в полиции нет женщин в чине старшего офицера – дискриминация там была всегда, – и нас в панике начали продвигать. Я оказалась в нужном месте, в нужное время, с нужными результатами теста и рекомендациями.
– Значит, амбиции и талант здесь ни при чем?
– Я бы так не сказала, – улыбнулась Хейворд.
– Я тоже. – Винсент отпил вина. – Где ты выросла?
– В Мейконе, штат Джорджия. Мой отец был сварщиком, мама – домохозяйкой. Старший брат погиб во Вьетнаме, под огнем своих же войск. Мне тогда только восемь исполнилось.
– Прости.
Хейворд вздохнула.
– Родители так и не оправились. Через год умер папа, а еще через год – мама. Оба от рака, хотя я думаю, в могилу их свело горе. Они ведь гордились братом, он был их отрадой.
– Да, представляю.
– Так что меня воспитывала бабушка, в Айслипе. Она просто чудо, но все равно я поняла, как одинока в этом мире, и, случись что, никто никому не надерет за меня задницу. Пришлось учиться стоять за себя самой.
– У тебя хорошо получается.
– Это все игра.
– Ты правда хочешь стать комиссаром? – помолчав, спросил д'Агоста.
Улыбнувшись и не ответив, Хейворд подняла бокал.
– Молодец, что вернулся, Винни.
– Так выпьем за это. Не представляешь, как мне не хватало Нью-Йорка.
– Нигде в мире полицейским не работается так здорово.
– Если б я знал и ценил это тогда, когда служил лейтенантом, во время убийств в музее... Я-то думал, хорошо бы сменить город на пригород, дышать свежим воздухом, слушать птиц, наблюдать, как листья меняют цвет. Я хотел каждое воскресенье ходить на рыбалку. Но знаешь, рыбалка – это такая скучища. Птицы не дают выспаться, а вместо роскошного ресторана приходится довольствоваться дешевой забегаловкой в Радиум-Хот-Спрингс.
– И там по цене здешних пончиков ты можешь накормить семью из четырех человек?
– Ну да. Только кому захочется жареное куриное филе за девять баксов, когда за сорок один можно заказать филе утки, присыпанное красным перцем?!
– Вот за это я и люблю Нью-Йорк, – рассмеялась Хейворд. –
– В Нью-Йорке можно свихнуться, зато никогда не бывает скучно.
Хейворд отпила вина, и тут же подбежал официант – заново наполнить ее бокал.
– А город Радиум-Хот-Спрингс существует на самом деле? Уж больно диковинное название.
– Можешь поверить, я там бывал.
– Какой он из себя?
– Между прочим, место неплохое. Маленький городок, домашние нравы. Канадцы вообще дружелюбны. Но дома все равно лучше. Я жил как в изгнании, понимаешь? И там было чертовски тихо. Птицы своим щебетанием меня чуть с ума не свели: я никак не мог сосредоточиться. Господи, представь твердую как скала нью-йоркскую пробку в пятницу вечером: тянется от реки до реки, и ревет, ревет... Вот она, музыка жизни!
Хейворд рассмеялась. Тем временем суетливые официанты в белых перчатках подали горячее.
– К этому определенно можно привыкнуть. – Откинувшись на спинку стула, д'Агоста отправил в рот большой кусок утиного филе и жадно запил его вином.
Хейворд посмаковала кусочек приготовленного на пару морского конька. «В жизни не ела ничего вкуснее!»
– Ты умница, Винни, – улыбнулась она. – Настоящий умница.
Глава 44
В Йонкерсском морге д'Агоста был впервые. В воздухе витало нечто болезненно и неуловимо знакомое. По крайне мере от резкого запах спирта, формальдегида и бог знает какой еще химии в голове чуть прояснилось.
Накануне д'Агоста с Лаурой Хейворд до половины двенадцатого просидели в ресторане. По совету сомелье он взял шато д'Икем 1990-го. Роскошество съело недельное жалованье, но д'Агоста не пожалел. Такого вкусного вина он ни разу не пробовал.
Вообще вечер прошел замечательно. А наутро – трагедия. Пришлось ехать в Йонкерс.
От смеси запахов гниения и формалина, от выскобленных столов и дверок холодильных камер, от жутковатого вида санитара – от всего этого д'Агоста сумел отвлечься и сосредоточил внимание на старом мраморном столе в центре зала, где в круге света лежал труп. Звезда шоу. Труп успели вскрыть; точнее, разобрать на части. Аккуратно разрезанные органы и еще что-то темное, бесформенное разместили в пластиковых контейнерах.
На сосуды с органами д'Агоста не смотрел, хоть дурноты и не чувствовал. От Бекманна пахло больше землей, чем гнилым мясом, которого осталось-то всего ничего.
Седоватый доктор в сползших на нос круглых очках просматривал записи.
– Ну-ну, – раздраженно бормотал он. – Ну-ну.
Пендергаст стервятником кружил вокруг стола.
– В заключении причиной смерти назван рак легких.
– Знаю, – ответил доктор. – Я наблюдал Бекманна, еще когда он был жив. А сегодня – по вашей, кстати, просьбе – приходится наблюдать его мертвым. – От обиды голос доктора надломился.