Охотник
Шрифт:
В завале что-то затрещало. Лёвка, чувствуя, что дерево поддается, удвоил усилия. Вены на его лбу вздулись, на лбу выступила испарина, в глазах потемнело. Он, кряхтя, всё же выворотил тяжелую валежину и выпрямился, переводя дух.
Ему показалось, что одна из могучих сосен, образовавших завал, шевельнулась.
Он повернул голову, думая, что нарушил равновесие навалившихся друг на друга деревьев, и увидел, как прямо на него, легко ломая толстые сучья, несётся какая-то тень.
Он не понял, что это. Не успел.
Тень прыгнула на него – и Лёвка умер.
В
– Что это? – Вова Самарский схватился за оружие.
– Мут, – сказал, бледнея, Гоша. Он посмотрел на Динго, окинул взглядом всю свору. И уверенно показал пальцем:
– В той стороне.
– Проклятье! Там же Лёвка!
– Мутировал?
– Возможно.
– Или?..
Собаки, поджав хвосты, смотрели в лес, скулили, дрожали. Только Динго скалился, редко и нервно лаял – будто кашлял.
– Там не Лёвка, – сказал Гоша. – Там кто-то чужой.
Вова сдвинул рычаг переводчика огня в режим стрельбы очередями, переместился вправо, прижавшись спиной к толстому, липкому от смолы стволу. Охотники последовали его примеру – приготовились к встрече неизвестного врага.
Только это их не спасло.
Собаки вдруг взвизгнули и бросились врассыпную. А на поляну выскочило жуткое существо – воплощенный ночной кошмар.
– Ламия! – выкрикнул Вова, хотя ни он, ни кто-то другой не знал точно, как выглядит Ламия. Все свидетели жили не дольше нескольких секунд после того, как царица местных болот и лесов оказывалась в зоне видимости. Вряд ли охотникам суждено было стать исключением.
Автоматная очередь ударила по ушам. Вова больше не жалел патронов, понимая, что они ему больше не потребуются, если Ламия в сей же миг не испустит дух.
Он был уверен, что попал туда, куда нужно.
Эдик Бабуров с диким кличем кинулся на замершую посреди поляны тварь, чующую кровь и человечину, но еще не решившую, где утолить свой голод. Он успел ударить Ламию топором. Но она дернула шеей – и её голова словно выстрелила вперед, раскусив могучими челюстями череп нападавшего.
Обезглавленный Эдик упал.
Ламия облизнулась – её язык был чёрный, её пасть была полна крови. А потом она словно растворилась в воздухе и в тот же миг рухнула на Вову, подмяв его под себя.
Гоша кинулся в лесную чащу, где с визгом наперегонки мчались прочь собаки. Но Ламия оказалась быстрей человека – острые когти вспороли низкороду спину, и он покатился по земле, корчась и крича от дикой боли. Верный Динго вылетел откуда-то сбоку, впился в ногу Ламии. Она одним движением раздавила пса и высоко его подбросила – бесформенная тушка повисла на березе, собачья кровь потекла по белому стволу.
Ламия поднялась на задних лапах, вытянулась, замерла, прислушиваясь, принюхиваясь, не прячется ли где-нибудь новая жертва. Но всё было тихо. Она опустилась на четвереньки и принялась жадно глотать теплое свежее мясо, срезая его с костей острыми зубами, терзая его когтями.
Пищи было много. В обычные дни Ламия задержалась бы здесь, устроила бы лёжку под открытым небом, отъедаясь, и только потом двинулась бы
Ламия, впившись зубами в ногу одной из жертв, потащила добычу в кусты. Ведомая инстинктом, она ушла в лес – туда, где вековые деревья, вывороченные бурей, образовали завал. Ламия сначала в одном месте царапнула когтями мягкий мох, потом в другом. И, подчинившись наитию, принялась рыть землю, стараясь забраться поглубже и подальше – в самую сердцевину завала.
К концу дня она закончила обустраивать свое логово и вернулась на поляну, чтобы забрать добычу. Этим маршрутом она прошла еще не раз, перетаскивая трупы в новое убежище – надёжное и уютное. Но, даже закончив работу, Ламия не могла успокоиться. Она чувствовала, что еды слишком мало.
Она долго бродила по лесу, слизывая кровь с травы и листьев, принюхиваясь к следам, фыркая от резкого запаха пороха. Ламию нельзя было назвать разумной, однако её мозг работал хорошо – и вскоре в её голове сложилась четкая картинка: сколько людей здесь было, как они перемещались… Много людей, собравшись, отправились на север – к морю. Они пахли металлом и огнем – эти запахи тревожили, отбивали аппетит. Но был и другой след – неровный, извилистый, пахнущий кровью. Два человека пытались спастись. Вряд ли они ушли далеко – Ламия чувствовала их слабость.
Она заворчала, повернувшись лицом на восток.
Туда ушли люди.
Туда вела кровавая тропа…
35
При всей своей силе и скорости, муты были всё же слишком глупы и прямолинейны. Даже зары могли их перехитрить, что уж говорить о Чистых, чей жизненный опыт измерялся десятилетиями.
Чистые разработали много всяких уловок для того, чтобы истреблять мутантов. Но самая примитивная тактика была и самой действенной, и заключалась она в том, чтобы выманивать мутов на открытое пространство и расстреливать из всего возможного оружия, находясь в неприступном убежище – в железной клетке, например, или в бункере с амбразурами. Конечно, если нападающих оказывалось слишком много, то они просто могли задавить массой. Но в бухте, похоже, этой опасностью можно было пренебречь.
Высадившиеся с баржи отряды провели зачистку берега, а потом к ним присоединились группы прикрытия, состоящие из снайпера и двух стрелков. Эти тройки заняли возвышения, откуда хорошо просматривалось побережье и ближайшие перелески. Под их защитой десантники начали строиться в походные колонны. Всего на поиски деревни дикарей отправлялись двадцать четыре человека – три группы по семь бойцов и трое «штабных», координирующих всю операцию: мичман Теребко, казарменный старшина Рома Прохоров и связист Галунин, имени которого никто, кажется, не помнил и которого все звали Голубятней.