Ок-но

Дегтярев Максим Владимирович

Он замолчал.

— М-да, неспокойно в дальнем космосе, — согласился я, — вы говорите, многое осталось невыясненным, но меня, честно говоря, удивляет, напротив, обилие фактов. Комиссия в деталях восстановила ход событий. Как это ей удалось?

— По двум причинам. После того как заболел Бриккер, Вересов начал гнать информацию на Терминал сорок-десять. Передача несколько раз прерывалась, и я на сто процентов уверен, что она прерывалась умышленно. Кому кроме убийцы это было выгодно? Никому. Следовательно, убийца — не помешавшийся от страха астронавт и не мститель.

Убийца готовился заранее. Вторая причина — видеозапись, о которой я вам уже говорил. Ее обнаружили в чудом уцелевшем «черном ящике» станции. Вересов, ощутив, что теряет контроль над станцией, включил запись с камер, расположенных в нежилых отсеках. Убийца рассчитывал, что протекший реактор расплавит и «черный ящик». С счастью… впрочем, какое уж тут счастье… короче, содержимое ящика частично сохранилось…

— Хорошо бы увидеть, — вставил я.

Он посмотрел на меня как бы оценивая, достоин ли, затем перевел взгляд на экран, где по прежнему висел отчет комиссии.

— Без копии, хорошо?

— Я уже сказал, копию просить не буду.

— Все так сначала говорят. Потом начинают чуть ли не вымаливать, деньги предлагают.

— Вымаливать я точно не буду, но к денежному предложению можете потихоньку начинать готовиться… шучу, — вынужден был я тут же добавить, перехватив его презрительный взгляд. На самом деле я не шутил.

Он прошел несколько уровней защиты, включая звуковую и визуальную — компьютер обязан был узнать своего хозяина в лицо, наконец отыскал видеозапись.

— Любуйтесь…

С чего он взял, что я стану любоваться?

Он повернул экран ко мне, сам взял с полки какой-то журнал, отошел с ним к кухонной стойке.

— Мне потребуются ваши комментарии.

— Я наизусть все помню.

На экране мельтешили черно-белы полосы. Постепенно из них начало формироваться изображение, задвигались какие-то тени.

— Камера находится внутри медицинского блока, над дверью, — пояснил он, — слева дверь в изолятор.

— А в кресле…

— Вересов, он уже без сознания.

Сэмюэл Милн вышел из левой двери, подошел к электронному микроскопу, расположенному прямо напротив камеры, откатил кресло с Вересовым к левой стене, устроился перед микроскопом. Он сидел спиной к камере, по движению правого локтя можно было определить, что Милн настраивает микроскоп. Таймер в углу экрана отсчитывал время. Одна, две, три минуты… Локоть застыл. Снова зашевелился. Пять, шесть, семь… Милн встал, повернулся к камере. Сквозь черно-белый дождь черты лица не различить… Торопливо заходил по каюте, снова сел… Девять, десять… Оттолкнулся левой ногой от стола, стул сделал оборот. Он чем-то взволнован… Наклонился к окуляру. Одиннадцать, двенадцать…

У нижнего обреза экрана появилась бледно-серая тень, похожая на перевернутое ведро. Ведро удалялось и поднималось одновременно, под ним возникли плечи — широкие из-за скафандра.

— Убийца? — спросил я.

— Он. Теперь смотрите внимательно.

Да я и так боялся моргнуть. Почему не нацепил на плечо камеру? Потому что дело частное, как я полагал.

Милн повернулся к вошедшему скафандру. Хриплые звуки. Милн

отодвигается от микроскопа вместе с креслом, освобождая место для скафандра. Скафандр склоняется к окуляру, через тридцать секунд распрямляет спину. Милн что-то говорит, но я слышу только хрип.

— Что он говорит?

— Примерно следующее: «а, это ты… иди сюда, смотри, что я обнаружил… не бойся, ты в скафандре…убедился?.. надо немедленно сообщить на Терминал… Рассвел-то был прав… почему ему не поверили… напишу сначала ему, он обязан узнать первым».

— Как вы это различаете… Я слышу только хрипы.

С дистанционного пульта он нажал на паузу.

— Во-первых, вы смотрите оригинал, а не экстраполяцию. Хрипы восстановили до членораздельной речи, но я оставил все как есть. Во-вторых, его слова можно прочитать по губам.

— Губ-то не видно…

— Посмотрите раз десять, все увидите.

— И где ж я смогу посмотреть раз десять?

— Обратитесь в ГП.

Своевременный совет.

— А убийца говорит что-нибудь?

— Молчит. Ни слова не произносит. Продолжаем?

— Давайте…

Милн поворачивает голову к монитору компьютера. Экран белеет — Милн выводит шаблон для письма. Скафандр водит головой из стороны в сторону, как бы что-то высматривая. Снимает с кронштейна лампу, берется за шнур. Милн оборачивается, кажется — он в недоумении, короткий хрип…

— "Зачем", — переводит Алексеев.

Движения человека в скафандре быстры и уверенны. Один оборот шнура вокруг шеи Милна. Непрерывный хрип. В предсмертных конвульсиях биолог бьет по клавиатуре…

— Поэтому письмо ушло, — поясняет Алексеев, но я его не слышу — все мое внимание приковано к экрану.

Нет, это еще не конвульсии. Милн что-то нащупывает на столе. Взял, взмахнул рукой… Скальпель! Убийца его словно не замечает, продолжая стягивать петлю. Снова взмах скальпелем. Кажется, Милн попал ему по руке. Правая рука Милна безжизненно повисает, и скальпель падает на пол. Убийца перестает тянуть, он тяжело дышит, роняет лампу. На экране с началом письма к Рассвелу возникает серый квадрат.

— Сообщение, что письмо ушло, — продолжает пояснять Алексеев.

Убийца отступил от кресла. Куда он смотрит? Вниз, на пол. Там возникают небольшие темные пятна. Кровь, — догадываюсь я, — капает с руки. Убийца догадывается об этом одновременно со мной, бросается к шкафу с медикаментами. Там он что-то ищет… Ага, понятно, он берет инъектор и ампулы… и что-то похожее на ручку. Расстегивает скафандр, высвобождая правую руку. Делает инъекцию, затем прикладывает ручку к кулаку…

— Что это?

— Коагулятор. Прижигает рану, чтобы не дать вирусу попасть в кровь. Скальпель наверняка был заражен.

— Больно, наверное.

— Он ввел анестетик. Но шрам останется приличный… Ненадолго, впрочем…

Я недоуменно посмотрел на спасателя.

— Я имею в виду, что через несколько часов от убийцы и от шрама ничего не останется.

Тем временем убийца заканчивает самолечение и снова подходит к Милну. Бросив взгляд на экран, издает еле слышный хрип и с размаху бьет по клавиатуре.