Ок-но
Шрифт:
— Вот так и возникла письменность, — услышал я у себя за спиной.
Сведенов стоял скрестив руки на груди и ухмылялся в бороду.
— Вы полагаете? — Я сделал шаг назад и встал рядом. Руки сложились на груди автоматически, я это заметил только после того, как Сведенов, с усмешкой посмотрев на мои руки, расцепил свои. Мозги бились над загадкой, при чем тут письменность.
— Первобытный художник, — заговорил он слегка покашливая, — встречал со стороны своих единоплеменников такое же непонимание, какое Бальтазаревич сейчас встретил в вас. Образы, рожденные хаосом сознания, с трудом ложатся на холст
— Проще говоря, письменность возникла из подписей к картинам, — допер наконец я. Восемь раз бедняга перерисовывал, прежде чем обучить единоплеменников грамоте. И счету, вероятно…
— В качестве… — кашлянув он поднял палец, — в качестве подписи. Но если Бальтазаревич вам не по душе, — продолжил он, — то прошу в второй зал. Возможно, там вы подберете себе… вы куда хотите повесить картину?
— В спальню.
Только в спальне осталась стена, свободная от стеллажей с книгами и ископаемыми окаменелостями, привезенными Татьяной черт знает из каких космических глубин.
Во втором зале висели вазы с цветами, покосившиеся заборы, церкви с колокольнями и лошади в упряжках. Друг от друга картины отличались выбором палитры, широтой мазков, количеством воздуха и… черт, забыл, чем еще отличаются картины. Миновав розово-голубые лошадиные упряжки, я подошел к картине с зарослями средне-земной полосы, покосившимся забором и деревянным домиком.
— "Венера за туалетом", — сообщил название картины Сведенов. — Сюжет художнику подсказала «Венера за туалетом» кисти Франческо Альбани, писавшего богиню любви за три столетия до Угрюмова.
Я пригляделся. Домик на картине величиною и пропорциями напоминал старый платяной шкаф. В дощатой двери, на уровне глаз, было выпилено отверстие в форме сердца. Из-за домика, примерно на одной четверти его высоты, выглядывала белокурая женская головка с напряженным выражением лица и — чуть ниже — голые колени.
— Наивный реализм конца двадцатого века, — продолжил объяснение Сведенов. — Улавливаете игру слов? (я с промедлением кивнул) Жаль, нет под рукой репродукции оригинальной, итальянской «Венеры». Вы бы сразу ощутили, как менялся с веками тот пронизанный сознанием хаос, о котором я говорил, анализируя живопись Бальтазаревича. Очень ценная картина, кстати говоря. Она была бы достойным приобретением.
— Только не для спальни, — заметил я. — Я понял, что этот ящик — это отхожее место, но почему Венера не зашла внутрь, а пристроилась позади ящика в кустах… эээ… крыжовник, кажется, — мне показалось, я видел похожий кустарник на задворках родительского дома.
— Угрюмов до сих пор потрясает искусствоведов точностью в деталях. По его картинам можно изучать быт наших земных пращуров. Обратите внимание на небольшую деревянную планку слева от двери. Видите, она прибита единственным гвоздем. Прибита она не плотно и поэтому вращается на гвозде, как пропеллер. Это своего рода щеколда или запор. В горизонтальном положении планка наезжает на дверь и не дает ей открыться, поскольку дверь открывается наружу. Но на картине планка нарисована в вертикальном положении,
— Комси-комса. Занято, короче…
— Вот именно, — согласился он, подумав «и кому я все это объясняю!» — Желаете что-нибудь еще посмотреть или остановимся на этой?
— Остановимся, но в кинематическом смысле, а не потребительском, — сказал я, переплюнув его в надменности. — Где мы могли бы поговорить?
— По поводу?
— По поводу миллиона.
Снисходительное выражение лица сменилось злобно-недовольным.
— Правильно ли я понимаю, что вместо адвокатов ФСО прислало вышибалу? Сразу угрожать будете или как?
— Угрожать? Зачем же, когда есть другие способы…
— Встретимся в суде! — перебив, он указал мне на дверь.
— А с наркотиками как быть? — Я достал удостоверение издалека очень похожее на полицейское и громко — так, чтобы слышали в соседней галерее — объявил: — Отдел наркотиков!
Сведенов посерел, испуганно оглянулся на стол.
— У вас ничего не выйдет, — зашипел он. — Это не имеет никакого отношения…
— Зачем вы забрали шкатулку из сейфа?
— Я только для себя…
Он стал пятиться, я попытался поймать его за локоть, но он отстранил мою руку и побежал к столу. Быстро открыл выдвижной ящик, достал оттуда пузырек и опрокинул содержимое в рот.
— Вот и всё, — говорил он, запивая капсулы водой из бутылки, — ничего не найдете. Только для себя, ха-ха…
Я позвонил в скорую и предупредил их, что, похоже, у них вот-вот появится передозировка.
— Ну и чего ты этим добился? — спросил Шеф. — Не подсказывать! — рявкнул он замершим по стойке смирно Яне и Ларсону.
— Шеф, Сведенов жив — здоров, — вступилась за меня Яна. — Желудок ему промыли. Сейчас спит без задних ног.
— Я не в том смысле! — взревел Шеф. — Чего ты добился для расследования?
— Я добился сокращения числа фигурантов, — ответил я строго по форме.
— Федр, опомнись, — снова заговорила Яна, — я же сказала, Сведенов жив и здоров. Повторить по слогам?
— Я тоже не в том смысле!
— А в каком?
— Пункт первый: Сведенов сидит на наркотиках. Пункт второй: он честно желает избавиться от наркотической зависимости. Перед отлетом с Терминала Хармаса Сведенов убрал капсулы с наркотиком в шкатулку и сдал ее на хранение — подальше от соблазна. Для страховки он попросил врача выписать ему какие-нибудь слабые транквилизаторы, которые помогли бы ему продержаться несколько дней. Сведенов устроил себе что-то вроде испытания, но не выдержал и двух дней. Поэтому ему срочно понадобилось вернуть шкатулку. К ее исчезновению он не имеет никакого отношения. Это был пункт третий. У меня всё.
— Сведенов это подтвердил? — спросил Шеф.
— Не успел.
— В следующий раз будь порасторопней. Свободен!
— Одну секунду, — попросил я. — Забыл, что есть еще и четвертый пункт. Зейдлиц обещал нам улики против Сведенова. Он полагает, что кроме гонорара от ФСО нас ничего не волнует. Мы готовы воспользоваться его помощью?
— А разве нас волнует что-то другое?
— Шеф, это не ответ. Это вопрос.
Мне велели убираться вон.