Око времени
Шрифт:
Джош спросил:
— Вы, что же, думаете, что какие-то звезды с неба исчезли?
— Не знаю, Джош, — ответила Бисеза. — Может быть, над нами мое небо, а может быть, ваше, но может быть — ничье. Я хочу это выяснить.
Редди сказал:
— Уж конечно, в двадцать первом веке вы гораздо лучше понимаете природу космоса, времени и пространства, чем мы, бедняги.
— Да! — взволнованно подхватил Джош. — Мы не знаем, почему это случилось с нами, но безусловно, Бисеза, вы, вооруженные передовой наукой,
Абдыкадыр прервал его.
— Возможно. Но будет немного трудновато рассказывать вам о пространстве-времени, поскольку вы еще пару десятков лет не услышите о специальной теории относительности.
Редди оторопел.
— О специальной… как вы сказали?
Телефон сухо прошептал:
— Начните со слежения за лучом света. Если Эйнштейну этого хватило…
— Хорошо, — кивнула Бисеза. — Джош, постарайтесь подумать об этом. Когда я смотрю на вас, я вижу вас не таким, каков вы сейчас. Я вижу вас таким, каким вы были чуточку раньше, несколько долей секунды назад — именно такое время нужно свету звезд, чтобы отразиться от вашего лица и попасть в мой глаз.
Джош кивнул.
— Пока понятно.
Бисеза продолжала:
— Предположим, я стала бы удаляться от вас со скоростью, близкой к скорости света. Что бы я тогда увидела?
Джош нахмурил брови.
— Это было бы похоже на два скоростных поезда, и один из них догонял бы другой — они бы оба ехали быстро, но с точки зрения первого второй ехал бы медленно. — Он улыбнулся. — И когда бы я улыбался, чтобы вас поприветствовать, вы бы видели мои щеки и губы расползающимися, как тающий ледник.
— Верно, — сказала Бисеза. — Отлично, главную мысль вы уловили. Так вот, Эйнштейн… да, жил в начале двадцатого века и был физиком, выдающимся ученым — Эйнштейн установил, что это — не просто оптическое явление. Дело не в том, что я вижу, как черты твоего лица движутся более медленно, Джош. Свет — это самый фундаментальный способ измерения времени. То есть чем быстрее я перемещаюсь, тем медленнее для меня течет ваше время.
Редди потянул себя за кончики усов.
— Это почему же? — Абдыкадыр рассмеялся.
— Со времен Эйнштейна пять поколений школьных учителей не смогли найти вразумительного ответа на этот вопрос, Редди. Но именно так устроена Вселенная.
Джош широко улыбнулся.
— Как это чудесно! Свет всегда юн, он никогда не старится — так может быть, это правда, что ангелы сотворены из света?!
Редди покачал головой.
— Насчет ангелов не знаю, но все это чертовски заумно. И какое это имеет отношение к нашему нынешнему положению?
— Дело в том, — объяснила Бисеза, — что во Вселенной, где время само выстраивается вокруг тебя в зависимости от того, как быстро ты перемещаешься, понятие одновременности несколько
Джош кивнул, но не слишком уверенно.
— И дело не просто в согласованности…
— Не в согласованности, — прервала его Бисеза. — Дело в физике.
— Кажется, я понимаю, — проговорил Джош. — И если такое вероятно, то можно взять два события, которые не были одновременными — ну, скажем, какое-то мгновение из моей жизни в тысяча восемьсот восемьдесят пятом году и мгновение из жизни Бисезы в две тысячи тридцать седьмом… и так приблизить эти мгновения одно к другому, так тесно приблизить, что мы могли бы даже…
— Поцеловаться? — подсказал Редди с притворной торжественностью.
Бедолага Джош побагровел от смущения. Редди сказал:
— Но все это описывается с точки зрения того или иного человека. С какой же могущественной точки зрения тогда посмотреть на наш новый мир? С точки зрения Бога или Ока его величества Времени?
— Не знаю, — призналась Бисеза.
— Нам нужно узнать больше, — решительно заявил Джош. — Если у нас когда-нибудь появится шанс все исправить…
— О да, да… — Редди гулко расхохотался. — Вот именно. Исправить!
Абдыкадыр заметил:
— В нашем веке мы привыкли к тому, что наши моря и реки загрязнены. А теперь время перестало быть ровным, безупречным потоком. Оно словно бы помутнело, наполнилось омутами и водоворотами. — Он пожал плечами. — Наверное, нам стоит к этому привыкнуть.
— Но быть может, правда намного проще, — довольно резко проговорил Редди. — Быть может, ваши стрекочущие и машущие крыльями машины поколебали соборную тишину вечности. Лязг и грохот жутких войн вашего века сотряс стены этого храма, и их уже нельзя воздвигнуть вновь.
Джош посмотрел на Абдыкадыра, перевел взгляд на Бисезу.
— Вы хотите сказать, что все это может быть неестественно — что, возможно, это даже не дело рук каких-то сверхъестественных существ… что мы в этом виноваты?
— Возможно, да — отозвалась Бисеза. — Но возможно, и нет. На самом деле мы просто-напросто ушли немного вперед вас в науке, так что точно мы ничего не знаем.
Редди все еще размышлял о теории относительности.
— А кто он был, этот парень… Эйнштейн, кажется? Фамилия вроде бы немецкая.
Абдыкадыр ответил:
— Он был немецким евреем. В ваше время он жил в Мюнхене и ему было… м-м-м… лет шесть.
Редди быстро забормотал:
— Пространство и время сами по себе могут быть искажены… уверенности нет нигде, даже в физике… постулаты Эйнштейна, по всей вероятности, подтолкнули мир к переменам и распаду… а теперь вы говорите, что он еврей и немец одновременно — и это так неизбежно, что можно помереть от хохота.