Окоянов
Шрифт:
– Думаю, наши товарищи не приняли бы такую версию из-за ее антиеврейского душка.
– При желании, конечно, можно приписать сюда и душок, только еврейский вопрос здесь не при чем. Кагал – только лишь политический инструмент, каких много. Еврейский вопрос – это, брат совсем другое дело. Это вопрос о судьбе народа. Его, ведь, царизм тоже не сумел разрешить.
Урезали в правах, загнали в черту оседлости, сделали врагами. Результат, как говорится, на лице. Здесь опять придется вспомнить Столыпина. Он хорошо понимал необходимость уравнения в правах еврейского населения, но уж больно много у этой идеи было врагов. В том
Не знаю, добился бы Петр Аркадьевич успеха или нет. Только Столыпина опередили. Он убит, и о таких вещах можно забыть.
Поэтому я и думаю, Антон, что еврейский вопрос у нас возник, конечно, по воле судьбы. Но мы его сами превратили в катастрофу.
Мне ясно одно: этот пресловутый вопрос во всех странах разыгрывался денежными мешками каких угодно национальностей для достижения ими своих целей. У этих один бог – чистоган. Посмотришь их денежки на просвет – увидишь Люцифера. Да только и у них не все получается.
Например, в случае с Россией они просчитались. У нас, вопреки их планам, всех претендентов на власть одолел азиатско-варварский тип эсдека, сиречь, большевик, по сравнению с которым кровавый Кромвель – описавшийся шалунишка. Они еще не знают, какой зверь поднимается на лапы в верующей стране, у которой отнимают Бога. Когда же поймут – задрожат от страха. Оскал безбожной Совдепии будет для них ужасен. Придется им и у себя против нас такого же зверя выкармливать.
А были же и у них мудрые люди, например, Бисмарк. Предупреждали – не лезьте к русским со своими заговорами. Свое же дерьмо, извини, кушать будете. Нет, полезли.
Они вышли из исполкома заполночь и не спеша направились домой. Им не дано было знать, что в это время, далеко от Окоянова, над холмами Москвы, собирались в невидимую тучу стаи нечистой силы, чтобы плести черные сети боли и беспамятства над разумом пролетарского вождя Владимира Ульянова, посягнувшего презреть в великой своей роли русского Бога и русскую душу.
19
Мужики выпили уже немало самогонки, но разговор шел тяжело. Федор понимал, в чем дело, но не в состоянии был объяснить это доходчивыми словами.
А дело было в том, что все они вышли из самых что ни на есть бедняков Сонинки и стояли сейчас перед началом, как им казалось, благополучной жизни. Все они воевали в Красной Армии за землю и получили ее, вернувшись с фронта. Грядущее впервые повернулось к ним своей светлой стороной. Они видели, что теперь их труд будет приносить плоды их семьям. Они уже не могли даже и помыслить о возвращении в прежнее батрацкое, недостойное человеческого звания состояние. Все они правдами и неправдами обзавелись тягловой скотинкой. Кто-то обменял на лошадку золотые часики, отнятые у менялы-еврея во Львове, кому-то коняга отошел по наследству от тестя, кто-то по-другому измудрился, но все они ждали весны, как начала новой жизни.
Поэтому, когда Федор прямо рассказал им, что думает о следующем годе, мужики загрустили.
Конечно, им хотелось мирного труда и было тяжело помыслить о сопротивлении власти, за которую проливали кровь. Но они были уже не бессловесным скотом, который можно было бесстыдно обирать.
В отличие от многих других односельчан, эти бывшие солдаты познали
Ни один из них не испытал на себе продразверстки, потому что они еще не успели собрать своего урожая. Но они видели, что новая власть ведет себя беспощадно по отношению к крестьянам. Более-менее благополучно в Сонинке чувствовали себя лишь те хозяева, которые смогли обмануть продотряды.
Недавние борцы за Советскую власть столкнулись с необходимостью защищать от нее хлеб свой насущный. Это было противоречие, которое они не могли разрешить на своем «совете в Филях», созванном Федором и Михеем.
Как хотите, мужики, а я считаю, что война нас научила вместе держаться, – сказал Федор. – Конечно, такие дурачки, как Антип, нас и по отдельности не передушат. Кишка тонка. Но видишь, какие дела в России. Надо ко всякому готовиться. Вот у Антипки ТОЗ, пускай и у нас своя взаимопомощь будет. Ведь все же понимают, что опять придется в следующий урожай хлебушек припрятывать, а как же иначе? Только по-умному. Ведь если кто донесет – тюрьмы не избежать, а то и похуже… А излишки со всего урожая пусть Антипка сдает. Он большие урожаи собирает. Поэтому, други, надо нам думать, как хлеб будем прятать. Задача не из простых. В деревне глаз много. Да и желающие донести найдутся. Может, нам уж сегодня следует покумекать, где схрон копать и как его обустраивать. Пока осень стоит, глядишь, оно и удобнее будет, чем летом-то. Опять же, за зиму ясно станет, подглядел кто или нет.
– Ты, Федя, прав. Только я думаю, дальше идти надо. Подглядел кто, не подглядел, поди – догадайся. Надо, что бы нас на селе уважали да побаивались. Тогда и помалкивать будут. Хозяевами надо стать на селе, – вмешался Михей.
– Так хозяина уже власти назначили. Вон он – председатель комбеда-то.
– Пусть они на него и радуются. Мы тоже не против. Я про то говорю, кого люди слушать должны. К кому на суд приходить будут. У нас завсегда так было, что к самым крепким и головастым тянулись. Ну, а сегодня мы и есть самые крепкие. И поголовастей Антипки малость. А закон будет простой. Ежели кто этого не поймет – можно и поучить, силу свою показать. Согласны?
Мужики были согласны. Они понимали, что новая власть не хочет оставлять село в покое, и чувствовали, что ее щупальца будут окручивать их все сильнее и сильнее. Никакого другого выхода, кроме совместной самозащиты, они не видели.
– Ну что, порука? – спросил Федор.
– Порука, – ответили остальные.
Бывшие солдаты выпили по последнему стакану самогона, облобызались и разошлись по домам.
С этого времени в Сонинке стало негласно действовать ядро из бывших фронтовиков, неспешно, но уверенно прибравшее управление жизнью селян к своим рукам.
20
В понедельник вечером отец Лаврентий пришел к Седовым. Антона не было дома, и священник узнал об этом с облегчением. Разговор предстоял об Антоне, и разговор непростой.
Константин Владимирович сразу понял по лицу отца Лаврентия, что тот пришел с плохими вестями. Он завел священника в свой маленький кабинетик и сказал:
– Не томи, Леонид. Говори, в чем дело.
Вместо ответа отец Лаврентий опустился на колени перед иконой Спаса, висевшей над рабочим столом доктора, и стал молиться.