Октябрь
Шрифт:
Иван за время отлучки изменился мало; возраст его трудно было определить — рядом с Тимошем он казался старшим, а рядом со старшими совсем еще молодым. Но и он питерскую марку держал высоко, обладал несомненно кое-каким опытом общественной деятельности, и Тимош поглядывал на него в ту пору с благоговением.
Отец, по всему видно было, гордился сыном, однако не мог простить ему измену союзу «Металлист», хотя, разумеется, и типографщик — дело славное!
Собрались вокруг стола, тряхнули стариной, то да се, и принялся Тарас Игнатович жаловаться на Тимошку: не
— Ну, что ж ты хочешь — младшенький! — снисходительно ухмыльнулся Иван. — Было время и меня журили, отец.
— Это ты про ремень?
— А хоть и про ремень. Всяко бывало. Каждый станок наладки требует.
— Да уж помню, налаживал, — покачала головой Прасковья Даниловна.
— Э, не об этом речь, — недовольно отмахнулся Тарас Игнатович, — не нашей дорогой мальчишка идет. Вот что. Ты его прямо, а он всё в сторону.
Тимош вошел в хату в самом конце разговора. Приезд брата взволновал не на шутку — младшенький обхаживал его со всех сторон: и так заглянет, и этак, и рукав пиджака разгладит, и картуз двадцать раз переложит с места на место, и всё расспрашивает: надолго ли, да что в Питере, и когда, наконец, в старое гнездо вернется.
— Парубок. Па-арубок! — восклицает Иван, разглядывая младшенького. — Да он хоть куда — казак. Да вы поглядите, мамаша, казака вырастили!
— Ну, уж, — смущенно отзывается Прасковья Даниловна, но ей приятно, что хвалят младшенького, и она торжествующе посматривает на старика: слыхал, мол, ворчун неугомонный?
— Батько сказывал, работаешь?
Тимош хотел было ответить привычно и не без гордости «на оборонном», но почему-то на этот раз звонков слово застревает в горле:
— Работаю. На станке.
— На станке! Здорово. Пробы сдавал?
— Да нет, пробу не сдавали…
— Это как же? — подивился Иван, — ставят казака за станок и пробы не требуют?
— Штамповщики, — не выдержав, вмешивается в разговор старик, — зачем им проба.
— Тарас! — недовольно одергивает его жена.
— А что, Тарас. Правду говорю. Нажал на педаль, раз-два, готово.
— Ну, штампы бывают разные, — неодобрительно перебивает отца старший сын, — подогнать иной штамп — нужно настоящим мастером быть. Пуд соли съесть. Иная деталь попадется…
— Да какие у них детали. Одна деталь отныне и до века. Весь завод сейчас на одну деталь сел. Не завод, а штамповка оборонная. И мастеровой такой же пошел, понабирали с бора по сосенке. Ни закалки настоящей нет, ни сознания.
— Неверно вы говорите… — нахмурился Тимош.
— Неверно? Не видал, кого набирают? Настоящего рабочего человека в окопы угнали, чтобы вас дураков хомутать не мешал, а всякий сброд понабирали, поездников, «гусятников», которым свой кабан или хромая корова дороже нас с тобой. На нас плюют и к нам же от фронта прячутся. Вот какие нынче штамповщики пошли. Раньше, бывало, рабочий школу проходил, пять лет в котле варился, пока наше рабочее звание заслужит. Пока до винтика дойдет, сам тыщу раз обточится, отшлифуется. А сейчас понагнали пацанов педали нажимать.
— Нет, батько, ты неправ. И у нас
— Так у вас там путиловские, а у нас беспутиловские.
— Неверно, батько. Не говори. Сам знаешь: человек сердится — добра не скажет. И Тимошку напрасно облаял.
— А ты что его защищаешь? Ты меня со старухой защищай. Столичный!
— Э, батько, вы маму нашу старухой не называйте. Женщина она у нас совсем еще молодая, в полной силе и, по-моему, по-столичному, вполне красавица, — Иван обнял Прасковью Даниловну, по-мальчишески ласкался к ней.
— Ну, я вижу, все вы тут красавицы собрались. Один я урод в семье, — насупился Тарас Игнатович. — А про Тимошку вот что я тебе скажу. И тебе, старуха, хоть ты и красавица: нечего его от стыда прятать. Нечего выгораживать. А то вы все разлюбезные да расхорошие, с поцелуями да с объятиями. Один Тарас, злодей, правду в глаза говорит. А я и при Тимошке скажу: ты что думаешь, вот он первую получку получил, первые рублики на своем штамповальном заработал, так ты думаешь, он в хату поспешил, сюда на стол, вот на это место, где шестнадцать годов пил и ел, выложил? Ты думаешь, он мамке ситцу на платье набрал? Нет, брат, не такие мы нынче дураки, теперешние педальные штамповальщики. Мы сейчас же с компанией в «Тиволи» да в «Любую вещь» — манишку бумажную да галстук бабочкой.
— Зачем вы такое говорите! — воскликнул Тимош. — Мама, что вы ничего не скажете? Зачем меня куском корите! Что ж, я уже и по-человечески одеться не смею? Не человек, значит…
— Ну, вот, пошли друг друга есть, — заволновалась Прасковья Даниловна, — мало того, что злыдни, давайте еще и сами себя доконаем. Два года сына ждала, спасибо тебе! — крикнула она Тарасу.
— А и верно, батько, — подвинулся к отцу Иван, — разве ж так столичного сына встречают? Ну, что не поделили — бумажную манишку?
— Звание наше рабочее попирает.
— А мы не позволим. Нас ведь больше. Навалимся все на него. Слушай, Тимошка, я чуть было за спором не забыл. Дело есть. Ну, иди сюда, чего на двери нацелился, двери и без тебя держатся. Ну, скорей.
Тимош неохотно, не глядя на Тараса Игнатовича, подошел.
— Чего тебе?
— Надо завтра на Ивановку к одним людям наведаться, а я должен на Моторивку съездить, тетку Палажку навестить, поклон от сына передать. Вот такие дела, — Иван легонько толкнул младшенького, попробовал, как бывало, поиграть, поразмяться, но тут же получил сдачу.
— Эге, брат, силенка есть, — похвалил удар и попросил: — Так сходи на Ивановку. Непременно надо людей проведать.
— А что за люди?
— Да есть там люди хорошие. Студенты.
— Студенты, — воскликнул Тимош, вспомнив о встрече с Мишенькой Михайловым, — да разве это люди!
— А кто же, по-твоему?
Тимош пожал плечами.
— Да так, местоимение — «я» да «мы», да ой, да ах! А толку никакого.
— А вот ты пойди, посмотри. Может, толк и обнаружится.
— Видал уже.
— Да ну?