Октябрь
Шрифт:
— Вот тебе и ну.
— А теперь пойди на других посмотри. Пойди, пойди. Не вредно. И мне громадное одолжение сделаешь. Пойди и скажи: приехал, дескать из Питера, то есть из Петрограда, брат Иван, хотел бы очень повидаться, да не знает, когда время выкроит. Так и скажи.
— На завод мне завтра.
— Вот и хорошо. Прямо с завода, вечерком, и заглянешь. А вот тебе и адресок.
— Сам пойди и скажи, — не соглашался Тимош.
— Сам! Ишь, разумный. А зачем младших братьев господь создал? Ну, ну, не упрямься. Пошел бы, коли мог.
Тимош
— Знаю, что думаешь, — в свою очередь нахмурился Иван, — драгоценное наше разлюбезное «я» заговорило. Ка-ак же, усы подкручиваем, а до сих пор на побегушках держат. А ты так думай: одолжение мне величайшее окажешь, понял? — барышня там у меня.
— Твоя барышня, ты и ступай.
— Экий ты парень несговорчивый. Да пойми ты, не могу я — не могу. Там меня каждая собака знает, а дело политическое.
— Так бы и сказал!
— Фу! — воскликнул Иван, потирая щеку. — Тяжелый ты человек.
— Наш характер, — вздохнула Прасковья Даниловна, — просто ума не приложу, как это на свете получается — чуб и очи руденковские, да и вообще дитя батька да матери. Откуда у него такой характер?
— Ой, наш, ненька, наш. Тяжко ему на свете придется.
— Ничего — прожили, — обиделся Тарас Игнатович.
— А сколько врагов нажили?
— Ну, конечно, еще и про врагов думать. Нехай сами про себя думают.
Минула ночь, заводской хлопотливый день; после работы Тимош отправился на Ивановку выполнять поручение старшего брата. Не без труда нашел хату, — переулки путанные-перепутанные, — постучал. Дверь открыла чернявая тоненькая барышня.
«Она самая!» — подумал Тимош, однако вида не подал, что знает уже про нее.
— Извините, что беспокою, — проговорил деликатно, а сам украдкой чернявую барышню разглядывает: талия — двумя четвертями обхватить, личико беленькое, черные глаза так и сверкают. Пухлый детский рот то капризно выпятит, то вдруг вытянет упрямо ниточкой.
А главное — поворот головы. Оглянулась на него, пропуская в хату, Тимош обомлел — родная сестра незабвенной его «начальницы»!
И слова произносит также небрежно, легко. Плавная речь, русская, чистая, закрыл бы глаза, слушал и слушал… И голос мягкий, грудной, задушевный, что ни произнести таким голосом, всё хорошо. И сама вся хорошая, хорошая.
«Ну, молодец Иван, — подумал Тимош, — правильно выбрал барышню. А я-то дурак, еще не хотел идти».
— Чем могу служить? — спрашивает она и улыбается.
«Служить! Да ты прикажи, — на небо полезу, в пекло! Скажи, — солнце сниму. Прикажи луну, луну притащим. Не хочешь луну, не надо. Давай звезды снимать».
— Что вам угодно? — повторяет она и перестает улыбаться.
Что угодно! Язык одеревенел, ни одно слово не приходит на ум. Схватил бы ее на руки, — полмира бери, только оком глянь. За пороги, за Черное море, на коне, на дубах, вплавь, на край света!
Тимош поднял глаза — нет, не она — другая. Хорошая, но другая.
— Меня Иван прислал.
— Иван! — как изменилось
— Да, благополучно. Приехал ненадолго, скоро уедет.
— Скоро?
— Да, я так думаю. Он никогда долго не задерживался.
— Почему не зашел?
— Не знаю. У него еще дела на Моторивке. Палажку проведать надо.
— Палажку?
— Ну, да. Тетка там одна. Он всегда до нее ездит.
— Но мог бы все-таки… Не умерла бы его Палажка. Однако, что же мы стоим в сенях. Заходите в комнату.
— Да нет, спасибо, зачем, — деликатно отказывался Тимош, войдя уже в горницу, — я сейчас и пойду. Иван просил сказать, что он приехал и хотел бы повидаться. Ну, он меня попросил, а я, конечно, сейчас же побежал. Только вот на завод, а оттуда сейчас же прямо к вам… — Тимош сам подивился тому, что язык вдруг развязался и заработал с непредвиденной словоохотливостью. Однако тут он приметил собравшихся в комнате людей и умолк.
Высокий студент, очень похожий на чернявую барышню, стоял у окна, другой студент, плотный, бородатый, с лицом, изрытым оспинками, перебирал книжки на полках. Третий, — студент не студент, не поймешь, — черная, косоворотка без вышивки, а так просто на пуговицах; без пенсне, без бороды, только чуть-чуть усики, — при слове «Иван» поднял голову. Сидел он на кушетке с газетой в руках, отшвырнул газету, — кажется «Южный край», — подошел к Тимошу, протянул руку.
— Будем знакомы — Павел. Родной братец вот этой милой барышни. Прошу запомнить — родной брат — это я. А вон тот молодой красавец, у окна, очень на нее похожий, ничего общего с нашим знаменитым родом не имеет. Прошу не путать, молодой человек.
— Оставь парня, — повела плечом девушка, — успеешь еще похвастаться знаменитым родом.
— Нет-с, извини, я сейчас и немедленно желаю представиться брату Ивана. Слыхал о вас, Руденко, — пожал он руку Тимоша, — ну, конечно, это он, Агнеса, — обратился Павел к девушке. — Это Руденко. Сразу узнал его… Я, друг мой, вот так, рядочком с твоим отцом на баррикадах стоял, — он продолжал разглядывать Тимоша несколько бесцеремонно, но эта бесцеремонность, простоватая и дружеская, нисколько не смущала и не обижала парня.
«Руденко! Он сказал — Руденко. Он помнит отца! Это первый человек, который заговорил с ним об отце. Они были рядом…» — от волнения Тимош не знал, куда деть руки, куда деть себя, не видел уже ничего вокруг.
— Что вы так недоверчиво уставились на меня, друг мой Тимош? — по-своему понял его смущение Павел. — Не глядите, что я безусый. Тогда я был совсем еще юнцом. Мальчишкой. Первый бой — это не забывается, — он отвел Тимоша в сторону, не обращая внимания на присутствующих, не замечая нетерпеливых взглядов Агнесы, — вы приходите к нам. Чаще приходите. Агнеса, знаешь… — крикнул он девушке, — удивительно мне смотреть на него. Жизнь возрождается!