Октябрь
Шрифт:
— А мне первым долгом со своих надо. Чужие — чужой разговор, — не унимался старик, — завелась гадина на заводе. Легко сказать? Ползает иуда, допытывается, продает, а мы и рады стараться, уши развесили.
— С тех и спрашивай, кто развесил.
— Продали стачку. Продали, сволочи.
Он долго не мог угомониться и уже одно то, что старик впервые за всю жизнь заговорил дома о непосредственных партийных делах, о делах заводской группы, встревожило Прасковью Даниловну. Стало быть, у старика были свои особые намерения — видимо, он хотел врасплох захватить младшенького, допытаться,
Семейная гроза улеглась так же быстро, как и налетела, старик умолк, замкнулся, и это еще больше пугало Прасковью Даниловну. Впрочем, прямые простодушные ответы Тимоша заметно успокоили Ткача, по крайней мере, поскольку это касалось Тимоша, чести его семьи. Но ведь оставалось еще дело, общее дело, которому нанесли удар, оставался иуда, который спокойно бродил среди них.
Кто продает?
11
Стачку перенесли. Потом перенесли вторично, на более близкий срок. Расчет был простой — опередить охранку.
Последнюю ночь перед стачкой Тимош не смыкал глаз. Он верил в себя, у него не было и не могло быть сомнений, но его по-ребячески смущало начало, необычность: как же всё начнется, как нужно вести себя.
Утро пришло ясное, с большим ослепительным солнцем. Тимоша удивило, что от ночных волнений не оставалось и следа — была тревога за исход стачки, за судьбу товарищей, но не было того безотчетного беспокойства, которое он больше всего ненавидел в себе. А едва ступили на заводской двор, совсем позабыл о Тимоше Руденко. Стачка по-новому раскрыла перед ним завод, людей. Каждый вдруг получил свою настоящую цену, свое место. Одни, воспользовавшись праздничными днями, еще задолго до стачки оказались в благонадежном прогуле. Савка Кудь захворал грыжей и отсиживался дома. Растяжной носился по цеху, осыпая каждого направо и налево страшной бранью, но в конце концов и сам расхворался. Кувалдин пытался собрать вокруг себя рабочих, противостоять, потом, смекнув, что дело проиграно, скрылся. Но большинство рабочих — кадровых и поездников — поднялось на стачку.
Суровые, озабоченные, но спокойные, шли они группами, держась друг дружки, смотрели прямо перед собой — это был взгляд людей, которые знают, на что решились. В их движениях, скупых, деловитых, угадывались люди простые, основательные, не способные на озорство, на бессмысленный бунт, люди, дорожившие работой, семьей, по самой сущности своей глубоко мирные, но доведенные до отчаяния, до предела.
Они не бросали станков, не бросали работы — они вынуждены были отойти от них, стать на защиту своих товарищей, своего права.
Тимош, наслышавшись с детства о стачках пятого года, о ленских событиях, думал о схватках, баррикадах.
Но всё произошло иначе. Солдаты не вышли из казарм, стражники не появились на заводской площади, не последовало арестов.
Даже начальство, — когда рабочие вышли на завод, — не заглядывало в цехи, не шумело, не тревожило людей. Что происходило на заводе? Почему притихли хозяева, почему притаилась охранка?
В полдень на заводском дворе появился маленький кривоногий человек с тупым носом, смышлеными быстрыми глазками. Без шапки,
Самоварщики-тики, Самогощики-щики…
Достав на ходу из ящика молоток, принялся выстукивать и осматривать забор. Обнаружив, наконец, подходящую слабинку, опустил ящик на землю, стал перебирать инструмент, разглядывая и любуясь каждым:
Самоваршики-щики,
Самогонщики-щики,
Политурщики-щики.
Перебрав весь инструмент, остановился на широком до блеска отточенном долоте, сбросил пиджак, засучил рукава рубахи и, вооружась долотом и молотком, принялся за дело. Крякая, щурясь, чмыхая тупым носом, колотил молотком, то и дело отводя долото, отворачивая щепу.
Так, громыхая на весь завод, долбил он дыру — один посреди пустыря, маленький тупоносый угрюмый человечек:
Политурщики-щики,
Самогонщики-щики.
Долбил и долбил, пока не прорубил в заборе небольшое прямоугольное оконце.
— Отето усе, — буркнул он, складывая инструмент.
Тимошу, глянувшему мимоходом на тупоносого человека, и в голову не могло прийти, что расправа с забастовщиками была уготовлена.
Наутро ворота проходной крепко захлопнули, пропускали по одному через низенькую калитку — не согнешься, не пройдешь — отбирали по списку, составленному начальством.
Прочим — расчет, под мобилизацию.
Деньги выплачивали с улицы, не пропуская на завод, — кассир выдавал их в дыру, прорубленную тупоносым человечком в заборе.
Тимоша Руденко приказано было пропустить, — года его под мобилизацию не подходили, заводу нужен был проворный, смышленый, исполнительный рабочий. Но Тимош не пожелал сдаваться на милость хозяев. Он считал, что совершает подвиг, отказываясь выйти на работу.
Вечером кто-то деликатно постучался в хату Ткачей:
— Руденко тут проживает?
— Руденко? — переспросила Прасковья Даниловна, стараясь уяснить, кого спрашивают.
— Ага — Руденко. С шабалдасовского.
— Тимошку? — воскликнула она и неожиданно для себя разволновалась, — тут он, Тимошка. Не знаю, что у них там на заводе. С утра дома сидит…
— Да ничего, мамаша, не беспокойтесь, с Тимошкой всё хорошо. Работать будет, зарабатывать будет. С ним всё хорошо.
— Где ж хорошо, когда дома сидит.
— А вы позовите его, Тимошку.
— Да заходи в хату. Что ж тут столбы подпирать.
Но гость наотрез отказался — спешит больно, да и с Тимошкой надо по важным делам один на один поговорить.
— Скажите, Сашко Незавибатько пришел.
Говорили товарищи недолго, Сашко, и впрямь очень спешил, хлопот предстояло много, по заводу и по дому, да и родичей требовалось проведать, о сестренках похлопотать.
— Гонят меня в окопы, Тимош. Нас человек пятьдесят погонят. Прощаться пришел.
Тимош смотрел на друга и слова промолвить не мог.
— Ну, ну, ничего, — успокаивал Тимоша Сашко, будто это не его, а товарища гнали в окопы, — а ты на работу выходи. Слышишь?