Октябрь

Сказбуш Николай Иосифович

Он до того увлекся своими размышлениями, что и не заметил, как перешли к основному, ради чего собрались и кто-то вдруг спросил его:

— Руденко, скажи насчет ваших — на стачку пойдут?

— Пойдут! — отозвался он, не задумываясь и только уж потом осознал всю ответственность сказанного. Отступать, сомневаться было поздно.

— Пойдут, — уверенно повторил он.

Вскоре стали расходиться. Кудь, Ткач и оратор, неизвестный Тимошу, остались решать вопрос о связи с другими заводами. Тимош и Сашко возвращались вместе.

— Раньше, до разгрома,

у нас на заводе хорошо было, — рассказывал Сашко, — кружки были. Механик прежний — Петров — душевный человек, с молодежью занимался. Мы и треугольники прошли и Некрасова читали, и Коцюбинского «Фата моргана» и Горького. А сейчас всё заглохло, в своем соку варимся. Только Ткач и Кудь держат завод, а то бы совсем захлестнуло.

Сашко задумался. Уже прощаясь, проговорил:

— Слышал я, на Ивановке кружок есть.

— На Ивановке? — встрепенулся Тимош.

— Да. Слышал — студенческий.

— Студенческий! — недоверчиво протянул Тимош, вспомнив о Мишеньке Михайлове.

— Да, собственно, кружок-то рабочий, но по наукам студенты занимаются, которым поручено. Говорят один там есть — товарищ Павел.

— Павел?

— Да. Хорошо бы нашим ребятам примкнуть.

— Хочешь, узнаю! — воскликнул Тимош.

— Узнаешь?

— Да. У брата спрошу. У Ивана. Наверно, он знает.

— Думаешь, знает? А, впрочем, спроси. Так ему прямо и скажи: трудно у нас на заводе. Много народу нахлынуло разного. Темнота. Так прямо и говори. Нам надо прямо говорить.

— Скажу, Сашко. Иван свой человек, поймет.

Пора было домой. Товарищи расстались.

В этот вечер прибавилось еще новое в думах Тимоша. Раньше он считал, что общее, это только на заводе — заводские дела, рабочие интересы, взаимоотношения в цехе, с хозяевами. Тут он готов был уже действовать сообща. Но теперь возникало иное — общность в чувствах и мыслях, потребность духовной близости с товарищами, решение всех самых насущных и самых сложных вопросов, всего, что возникает перед молодым человеком.

Тут не требовалось уже подчиняться, единство достигалось иным — тем неумолимым и заманчивым, загадочным и великим, что именуется будущим. Их общая будущность заставляла решать вместе все основные законы бытия, законы рабочей семьи, сплоченности и борьбы.

После приезда Ивана и особенно после неожиданной встречи на сходке жизнь в хате Ткачей пошла по-иному, чаще собирались за столом, больше было общих семейных разговоров. Да и характер этих семейных разговоров изменялся: всё, что происходило вокруг — в городе, на заводах, в стране — волновало семью рабочих. Политика оборонцев и военно-промышленных комитетов, практика хозяйчиков, положение на фронте — всё это и прежде неизменно становилось темой бесед, а теперь прибавились вопросы сугубо партийные: Циммервальд и Кинталь, политика партии в условиях империалистической войны, роль партийных групп на заводах, на железной дороге.

Поглядывала на них украдкой Прасковья Даниловна, прислушивалась к словам Тимоша, ревниво следила за участием

его в беседе — три мужика за столом, целая партийная конференция. Слушает-слушает, да вдруг и спрячет лицо в платок, отойдет к печи, чтобы бабьи слезы важному делу не мешали: довела-таки до ума младшенького.

А старый Ткач по-прежнему хмурится, но сквозь хмурые тучи всё чаще проглядывает солнышко. То книжку достанет разумную для хлопца, — он всё еще по старинке именовал Тимошку хлопцем — то газету принесет питерскую, хоть, за прежние годы, довоенные, а все-таки пусть глянет па «Правду», свою, рабочую.

В семье мало-помалу устанавливалось то, к чему всегда стремилась Прасковья Даниловна и что сама она определяла просто и кратко: ладом.

Однако этот лад вскоре был нарушен. Как-то под праздник Тарас Игнатович вернулся домой сумрачней обычного. Он не повышал голос, ничем не выказывал своего состояния, но Прасковья Даниловна за долгие годы супружеской жизни и без того научилась угадывать все его мысли и чувства: дверь открыл не так, в хату вошел не так, принялся умываться под медным пузатым рукомойником, подвешенным над тазом, громче обычного затарахтел поршеньком, провел пальцем по начищенному медному боку умывальника — недоволен чем-то.

Прасковью Даниловну взорвало:

— Что смотришь-разглядываешь? У вас там в котельной четыре Грыцька за одним котлом с тряпками ходят, вытирают, пылинки стряхивают. А тут одна баба на все котлы.

— Не в котлах дело, — ушел в свой угол, прилег отдохнуть, не пил, не ел до ночи.

И только, когда уже все собрались, загремел:

— Продали стачку!

— Как продали? — не понял Тимош.

— А так — завелись на заводе продажные души. Две сходки завалили. А теперь и про стачку кто-то донес. Стражников и жандармов насовали во все соседние дворы. Только сигнала ждут. — В упор глянул на Тимоша: — Говорил с кем-нибудь? Рассказывал?

— О чем, Тарас Игнатович? — Во всех трудных жизненных случаях Тимош величал приемного отца по имени и отчеству.

— О чем, о чем — о стачке. О сроках назначенных.

— С кем же я мог говорить, Тарас Игнатович? С Кудем Семеном Кузьмичем, с Сашком да с Ковалем.

— Ну, вот, — с Сашком, с Антоном. Так они и без того обо всем знают. Им готовить народ поручено.

— Не о них разговор. С Митькой Растяжным, с Кувалдиным был? Валандаетесь там по кабакам.

— Не я один был.

— А я тебя спрашиваю.

— Когда дело было!

— Одно дело кончилось, другое началось. Пойди разбери.

— Да что Тимошка один за всех в ответе? — вмешалась Прасковья Даниловна.

— Шатается, говорю, со всякой шпаной. Одна эта конторская крыса чего стоит. А теперь с кого спрашивать?

— Да не был я с ними с того самого дня, — дрогнувшим голосом воскликнул Тимош, — не был. Понимаете — не был.

— Ты зачем к мальчишке пристал, — возмутилась Прасковья Даниловна, — так и взъелся! Чуть что — Тимошка да Тимошка. Ты зачем своих мучаешь, ты с чужих спроси.