Октябрь
Шрифт:
Хотя Кудь по-прежнему был с ним внимателен и приветлив, но поручений больше не давал. Дома никто не вспоминал о злополучной ночи, но у Ткача появилась новая поговорка:
— Переулочки до добра не доведут!
И то настороженное, что угадывал Тимош в отношении окружающих, угнетало его.
Наконец, всё выплеснулось наружу, раскрылось.
Как-то вернувшись домой, Тимош не застал Прасковьи Даниловны — впервые она не встречала его, не хлопотала у стола. Тарас Игнатович сидел в своем углу с газетой в руках, негорбящийся,
Наружная дверь была не заперта, и когда Тимош неожиданно появился в хате, старик вздрогнул. Поверх газеты взглянул на парня и снова погрузился в чтение.
Первым нарушил молчание Иван.
— Тимошка, что я хотел спросить: где ты был в тот вечер… Ну, в ту ночь, помнишь?
Тимош удивленно посмотрел на брата.
— Домой ты под утро вернулся. А ночью где был?
— Говорили уже про это.
— Говорили да не договорили, — отшвырнул газету Тарас Игнатович.
— Погоди, отец, — остановил старика Иван, — давай по уговору; мирно-ладно, всё по порядку. Рассказывай, Тимошка.
— Да о чем рассказывать? — вспыхнул Тимош.
— Обо всем. Сам понимаешь, если уж спросили, значит, есть о чем спрашивать.
— Это что, допрос?
— Допрос — не допрос, а спрос будет. Сейчас с каждого спрос, а ты не лучше других. Для всех один закон.
— Не захочешь по-семейному разговор вести, — снова вмешался старик, — на людях спросим.
— Пытайте, где хотите. Ничего не знаю. Всё, что дела касалось, сразу сказал. А что меня касается — до того никому дела нет!
— Выходит, что есть, — измерил взглядом младшенького Иван, — ты вот не хочешь говорить, зато люди говорят. И знаешь, что говорят? Уверяют некоторые, что видели тебя в ту ночь.
— Неправда! Врут всё, — закричал Тимош, — всё врут.
— А ты почем знаешь, врут или не врут? Я же еще ничего не сказал.
— Что вам надо от меня? Чего пристали? Кто набрехал, у тех и спрашивайте.
— А ты не кипятись. Кипятиться потом станешь, времени хватит. Ты выслушай спокойно, внимательно. Есть, что послушать. Уверяют, что ты у судебного следователя был в ту ночь. Видели, как выходил от него — от следователя по особо важным делам.
— Ну, выходил, ну и что? Никого не касается.
— А вот и касается. Когда рабочий человек по ночам судебных следователей посещает, особенно с прокламациями за пазухой, так это даже очень всех касается. Послушай, что люди на заводе говорят, тогда и поймешь, касается или не касается.
Что-то сдавило горло Тимоша, еще мгновение и он потеряет власть над собой. Что он мог им ответить? Он не мог сказать, что был не у следователя, а у Мишеньки, у любезной Фенечки. Не мог рассказать о том, что произошло в переулке.
— Молчишь? — подошел к нему Иван.
Старик отстранил
— Ты что, думаешь отвертеться?
Тимош отступил к стенке, не произнося ни слова.
— Слышишь! — ударил кулаком по столу Тарас Игнатович.
Тимош в упор посмотрел на приемного отца — взгляд младшенького испугал старика. Ткач очнулся, но было уже поздно. Тимош отступил еще, метнулся в сторону и кинулся прочь из хаты.
— Тимошка! — крикнул вдогонку Иван, — Тимка, Тимош! — выскочил он на крыльцо. — Тима-а!
— Что тут такое? Что без меня натворили? — встревоженно допытывалась Прасковья Даниловна, входя во двор. Она сразу зачуяла неладное. — Опять раздоры завели?
— Да нет, мама, так просто. Разговор, — поспешил успокоить мать Иван.
— Хорош разговор — мальчишка мимо меня пролетел и не глянул.
— Ну, ты знаешь его, больно горячий.
Прасковья Даниловна зашла в хату, пытливо уставилась на старика.
— Теперь вижу, зачем меня спровадили, — разговоры заводить понадобилось.
— Значит, понадобилось, коли завели.
— Сердце болит на вас глядеть.
— Да ничего нет, мама, — продолжал успокаивать Иван, — просто так — насчет одной девицы поспорили.
— Девицы? — облегченно вздохнула Прасковья Даниловна, — а я думала, опять политика.
— Ну, что вы, мама, — политика. У нас дело обыкновенное, молодое, парубоцкое. Понравилась ему одна барышня. Только никак не может определить масть. Он говорит чернявая, а я говорю — рыжая. Он на своем, а я на своем. И пошел спор. Да вы не бойтесь, Тимошка скоро прибежит, знаете его: вспыхнет, загорится…
— Эх, — махнул рукой старик, — брось Иван. Видишь на ней лица нет!
— А я и говорю: зачем тревожиться, сейчас вернется.
Но в эту ночь Тимош не вернулся.
До утра перебыли, чуть свет Иван отправился разыскивать парня.
Он ни на минуту не сомневался в чистоте младшенького, но его смутило молчание, непонятное упорство Тимошки.
«Судебный следователь? — пытался разобраться в случившемся Иван, — ну, что ж — пробирался ж Тимош в генеральский сад, чтобы повидать девчонку. Мог и к следователю забраться. Дело такое. Но почему молчит? Неужели не отдает себе отчета, не понимает, что означают разговоры и осуждение людей? Почему молчит, когда завод опутала провокация, когда продали сходку, пришлось отложить стачку, когда приходится проверять каждого!»
Иван опасался, что младшенький мог по молодости, неопытности и горячности попасть в плохую компанию, мог разболтать о важных делах, а разболтав, испугаться, затаиться и этим самым покрыть лихих людей. Ко всему прибавилось еще опасение за судьбу парня.
Обошел Иван всех знакомых и родичей, всех людей заводских и соседских — нигде нет Тимошки.
Уже к вечеру вспомнил о студентах на Ивановке — в первый день приезда посылал к ним Тимошку с поручением.
«Может, у студентов прячется!»