Они

Слаповский Алексей Иванович

— Мне тоже.

— Не заметил.

— Даже так? Считаешь меня бесчувственной?

— Ничего я не считаю.

— Не оправдывайся. Ладно, извини...

— Ты куда? Я уже успокоился.

— Я в душ.

— Черт!

Она ушла, Виктор схватил трубку, набрал номер.

— Чего ты хотел?

— Поздоровался бы для приличия, — сказал М. М.

— Здравствуй, чего ты хотел?

— В милицию надо сходить.

— Зачем?

— Узнать, как движется дело.

— Ты один не можешь сходить?

— Не очень хорошо себя

чувствую, — слукавил М. М.

— Тогда после сходим! Куда ты торопишься?

— Я могу и один, но, сам знаешь, как там к старикам относятся.

— Да не в том дело, что ты старик, а в том, что похож на идиота, прости, пожалуйста!

М. М. помолчал. Никогда сын так не обзывал его. Надо бы обидеться. Но он теперь чувствует только жалость, как и ко всем людям. Исходя из сделанных открытий, М. М. понимает, что сын, как и все, оккупированный. И, значит, он, как и все, считает других оккупантами. В том числе отца. И его выкрик — это бунт подневольной и униженной души.

— Ты не сердись, — сказал М. М. — Дела-то на час.

Виктору стало совестно за свой срыв. К тому же он подумал, что в сложившейся ситуации лучше уйти. Иначе может кончиться неприятным разговором. Или вообще все кончится: Кристина из тех женщин, которые не дорожат ничем. Прибило что-то к их берегу — спасибо, уплыло — туда и дорога. Ленивый фатализм. (В отличие от того трудолюбивого, русского, когда человек придумывает себе судьбу, карму — это слово тоже стало русским, как и всякие чакры и дао — и пригребает к своему берегу ненужное, если оно кажется ему фатальным, а нужное, наоборот, отпихивает, если видит, что оно как-то не рифмуется с его кармой.)

Он оделся.

Вышел в прихожую.

В ванной шумела вода.

Лучше уйти молча. Даже самая фаталистичная женщина не допустит, чтобы мужчина ушел без последнего разговора, значит, захочет встретиться, вот тогда все и поправим.

18

Шиваев принял их не сразу, но с охотой.

— Извините, что беспокоим, — начал Виктор, но Шиваев махнул рукой:

— Ничего, ничего! Мы знаете что? Мы устроим-ка вам очную ставку. Хочу посмотреть, как этот тип будет выглядеть в присутствии человека, которого чуть не убил!

Говоря это, Шиваев набирал номер.

Карчин ответил ему.

— Любезный Юрий Иванович, Шиваев беспокоит, следователь. Весьма прошу прибыть ко мне в ближайшее время.

Ответ Карчина его явно удивил.

— То есть? Вас же предупреждали! Что значит — наплевать? Вы где вообще? Что значит — далеко? А вы понимаете, что я имею право объявить вас в розыск?

Послушав, Шиваев положил трубку и сказал:

— Говорит: объявляйте. Ну, хам! Так, ладно. Пишем представление прокурору!

— А может, не надо? — вдруг спросил М. М.

— То есть?

М. М. и сам был удивлен. Шел решительно, намеревался настаивать и требовать, и вот вдруг жалко стало Карчина, который, судя по всему, уехал от неприятностей.

Жалко, как и сына, как всех остальных, как этого следователя, которому, по сути, совершенно не нужен этот Карчин. Да и работа эта ему в тягость, догадался вдруг М. М., видно, что постоянно чем-то себя разогревает, подначивает, стимулирует. Да и как иначе жить в режиме скрытой оккупации, когда не знаешь, за что тебя похвалят, а за что поругают, когда запутался уже, что правильно, а что неправильно. Какие-то вот звезды сошлись над следователем, и он гневается на Карчина, в розыск собирается объявить, а сошлись бы иначе, оправдывал бы его, давил бы на М. М. — с одинаковым рвением. Трудно людям, трудно.

М. М., размышляя об этом, сам не заметил, как встал и вышел из кабинета, и уже брел по коридору, глядя в пол и напряженно хмурясь.

— Чего это с ним? — спросил Шиваев.

Виктор прикоснулся пальцами к виску.

— Да? После побоев?

— Вообще-то усугубилось.

— Тем более наказать надо негодяя!

— Да надо бы, — сказал Виктор, глядя на телефон, звук которого он выключил, а там высветился телефон Кристины. — Извините, мне пора.

— Ну, люди! — развел руками Шиваев. — Сами не знают, чего хотят! Ладно, идите.

Оставшись один, Шиваев некоторое время смотрел на лист бумаги, вспоминая, что он собирался сделать. С ним это бывало: что-то вроде ступора. И даже хуже, ранний маразм какой-то. Дома откроет холодильник, стоит и напрягается: зачем открыл? Закрывает, возвращается к телевизору, а там футбол, а футбол без пива он не смотрит, следовательно, ходил за пивом. Что удивительно — если бы не очень он хотел пива, то можно бы забыть, но ведь четко и ясно хотел именно пива, очень даже хотел, как же это можно, за несколько секунд пути к холодильнику забыть о том, чего так сильно желаешь?

Шиваев все-таки написал представление прокурору. А потом приказал привести Расима.

— Я о твоих и о ваших делах все знаю, — сказал он ему.

— Ваша работа такая, — согласился Расим. — А я вот ничего не знаю.

— Ехидничаешь?

— Нет. Просто интересно, за что сижу.

— Ты еще не сидишь, а задержан.

Шиваев был почти оскорблен. Один подследственный с подпиской о невыезде уезжает и не скрывает этого, другой хамит! Полное уже неуважение к закону у всех!

— Но сидеть ты будешь, — продолжил Шиваев. — Вопрос один: сколько. Аукцион — знаешь что такое?

— Конечно.

— Хорошо. Моя цена — три года.

— Вообще-то срок суд назначает. Разве нет?

Шиваев оставил этот новый хамский выпад без внимания.

— Три года! — отрубил он. — Теперь смотри. Каждый твой правильный ответ — год минус. Каждый неправильный — год плюс. Сыграем?

Расим не ответил, Шиваев начал игру.

— От налогов много денег скрываете?

— Совсем не скрываем.

— Ответ неправильный. Плюс год. Взятки давали за оформление фальшивых регистрации?