ОНО
Шрифт:
— Билл, ты же не можешь уехать вдруг, и ты знаешь это.
— Надо, — угрюмо буркнул он. Его взгляд устремился в дальний конец комнаты; он поднялся и снял со стеллажа, стоявшего там, бутылку «гленфиддика» [14] . Пока он наливал, несколько капель пролилось на стол. — Сволочь, — пробормотал Билл.
— Кто звонил? Что тебя так расстроило, Билл?
— С чего ты взяла?
— А у тебя что — всегда трясутся руки? И ты каждый день пьешь перед завтраком?
14
Разновидность виски.
Он вернулся в кресло с ворохом одежды на спинке, попытался улыбнуться, но улыбка вышла жалкой.
Теледиктор Би-Би-Си
15
Спортивная игра — метание стрелок в мишень.
16
Разновидность борьбы в Японии.
— В последнее время я все чаще подумываю о возвращении домой, — сказал Билл, отхлебнув из стакана.
— Домой? — переспросила она с таким откровенным недоумением на лице, что он рассмеялся.
— Бедная Одра! Быть одиннадцать лет замужем и не знать о непоседливости мужа. Неужто это для тебя откровение? — Он вновь рассмеялся и допил остатки виски. Его смех нравился ей приблизительно в той же мере, как и видеть его поутру со стаканом виски. Этот смех был сродни волчьему вою. — Меня всегда поражало, как же часто встречаются пары, где мужья и жены совершенно не знают друг о друге. Даже не верится.
— Билли, я знаю, что люблю тебя, — не согласилась Одра. — Для одиннадцати лет это не так мало.
— Я знаю, — улыбнулся он мягкой и печальной улыбкой.
— Расскажи, что ты задумал.
Она смотрела на мужа влюбленными серыми глазами, сидя на подстилке кресла арендованного ими домика с поджатыми ногами, прикрытыми подолом ночной рубашки, женщина, в которую он влюбился и которую, женившись, продолжал любить. Он сделал попытку понять по ее глазам, что может быть ей известно. Ему было бы легко представить это сюжетом для романа, но он знал, что никогда не опубликует его.
Он был самым обыкновенным парнем из провинции, когда поступил в Мэнский университет стипендиатом. Всю сознательную жизнь он мечтал стать писателем, но когда записался на литературные курсы, с ужасом обнаружил, что теряет ориентировку. Здесь был парень, мечтавший стать Апдайком. Был другой, пытавшийся вообразить себя новоанглийским последователем Фолкнера — с той лишь разницей, что норовил писать о мрачной жизни бедноты пятистопным ямбом. Была девушка, обожавшая Джойс Кэрол Оутс, но считавшая ее произведения «слишком радиоактивными»; она полагала, что сама будет писать «чище». Был низенький толстый тип, который то ли не мог, то ли не хотел говорить; он издавал лишь нечленораздельные звуки. Этот парень написал драму с девятью персонажами. Каждый из них произносил по единственному слову. Собирая их вместе, получалось: «Война — это смертоносная игрушка в грязных руках продажных торгашей». Пьеса парня была оценена высшим баллом на зачетном семинаре по публикации в группе Е-141. Их преподаватель опубликовал четыре книги стихов и свою диссертацию в «Юниверсити Пресс». Он дымил как труба и носил медальон — символ мира. Пьеса бормочущего толстяка была поставлена как антивоенная местной самодеятельностью в 1970 и приурочена к юбилею окончания войны. Преподаватель сыграл одну из ролей.
Тем временем Билл Денборо
Одна из приключенческих повестей принесла ему хороший балл.
«Это уже лучше, — подписал преподаватель на титуле. — Противоборство иностранных держав представлено как порочный круг, в котором насилие порождает насилие. Особенно хорош «иглоносый» космолет как символ социосексуального вторжения. Несмотря на фрагментарность, повесть представляет определенный интерес».
Остальные вещи не получили более «удовлетворительно».
Окончательно упрочил Билл свои позиции в группе после дискуссии с молоденькой «виньеткой», длившейся больше часа. Желтолицая девушка, предпочитавшая сигареты «Уинстон» и постоянно ковырявшая прыщи на височных впадинах, настойчиво утверждала, что «виньетка» — социально-политическая формулировка в стиле раннего Оруэлла. С этим были согласны большая часть группы и сам преподаватель, но дискуссия продолжалась.
Все взоры были обращены на вставшего Билла: он был рослым и видным.
Тщательно подбирая слова, не заикаясь (лет пять как перестал), он произнес: «Я не понимаю этого. Я не понимаю ничего из этого. Почему рассказ обязательно должен быть социо-каким-то? Политика… культура… история… разве не естественные компоненты любого рассказа, если он хорош? Я думаю… — он огляделся и увидел нескрываемую враждебность, осознал, что его выступление рассматривается как выпад своего рода. Очень даже может быть. Они полагают, что в их среду затесался «смертоносный сексистский торгаш». — Я считаю… почему бы рассказу не быть просто рассказом?»
Никто не отвечал. Повисла гнетущая тишина. Его взгляд встречал лишь холодное отчуждение. Желтолицая девушка, выпустив облачко дыма, потушила сигарету в пепельнице, принесенной с собой.
Наконец подал голос преподаватель — мягко, будто разговаривал с незаслуженно обиженным ребенком.
— Как ты считаешь, Фолкнер писал только рассказы, и Шекспира интересовали только деньги? Скажи, что ты думаешь?
— Я думаю, это очень близко к правде, — сказал Билл, долго и честно осмысливая вопрос, и прочел в глазах аудитории осуждение.
— А я думаю, — сказал преподаватель, слегка улыбнувшись Биллу, — что тебе нужно еще очень многое узнать.
Кто-то с галерки захлопал в ладоши…
Билл ушел, но… на следующей неделе вернулся, оживленный и полный решимости. Между делом он написал рассказ «Мрак» — историю о ребенке, обнаружившем чудовище в подвале своего дома. Обнаружив его, он боролся с ним и в конечном итоге одолел. Его поражала собственная страстность, с которой был написан рассказ; казалось, что он не столько пишет сам, сколько плывет в русле захватившего его повествования. Однажды он отбросил перо и окунул разгоряченную голову в десятиградусный декабрьский холод. На улице клубился парок. Билл прогуливался вокруг дома в зеленых ботинках без застежек, скрипящих как несмазанные петли двери. В голове бушевал сюжет рассказа; он уже почти забыл про собственное бегство. Он боялся, что если окажется невозможным пресловутое «набивание» руки, то он расшибет себе лоб в настойчивом стремлении избежать конкретности. «Может, выбросить оттуда чертовщину», — советовался он с холодными зимними сумерками, усмехаясь с сомнением. Он чувствовал, что в конечном счете нашел, как именно ему писать; после десятилетних проб и ошибок обнаружил кнопку, запускавшую механизм огромного заглохшего бульдозера, который срывал целые пласты в его черепной коробке. Он завелся и набирал обороты. Красоты в нем не было — просто огромная машина, созданная для дела, а не для авансов красивым девушкам. Он мог все перевернуть. И если Билл будет невнимателен, то он перевернет и его.