Опаленные крылья
Шрифт:
— Боюсь, я не смогу остаться до конца мая, — сказала Джулия, решив, что это совсем ее не привлекает и выглядит слишком прованским. — Вы, конечно, пойдете?
— Я никогда его не пропускаю, — ответил Арман и добавил спокойно: — Моя мать была цыганкой.
Итак, он сам признался ей в этом, и то, что говорила Дениза, было правдой. Его внешность могла быть даром древних фараонов: худое лицо, темные, как ночь, волосы, миндалевидные глаза. И только тонкогубый рот и волевой подбородок принадлежали к западному типу.
— Спасибо,
— Значит, вы не презираете меня за то, что я цыганский полукровка?
— Конечно же нет! Кстати, Дениза сказала, что цыгане — самая древняя раса на земле.
— Эта женщина просто сумасшедшая, — равнодушно заметил он. — Все мое детство мне вслед звучали только презрительные слова. Но когда я вырос и стал достаточно сильным, я бил каждого, кто меня обзывал. Ни один человек не посмеет оскорбить меня сейчас, мадемуазель.
— Никто и не захочет этого, — ответила она. — Но ваша мама… Она умерла?
— Да, она умерла, когда я родился. Никто не знает, кто был мой отец. Им мог быть и принц… и бродяга. — И вновь сардоническая улыбка появилась на его лице. — Мать забрела сюда, когда родные изгнали ее за нарушение закона. Месье Боссэ пришел нам с ней на помощь в трудную минуту. Он дал мне свое имя.
Об этом ей уже с презрением рассказывал Ги, человек, который не имел и четверти тех достоинств, что были у Армана.
— Я унаследовал беспокойные ноги, которые тянут меня в странствия, — мечтательно продолжал он. — Домашний уют и цивилизация совсем не привлекают меня. Я даже часто сплю по ночам под открытым небом.
— И вы еще никогда не покидали Мас?
— О нет, покидал, несколько раз. Месье Боссэ понимает меня. Я бродил по Испании… был в Греции… даже учился в Париже. — Арман засмеялся. — Вот это мне совсем не понравилось, но зато я теперь умею читать и писать.
Эти откровения совершенно изменили мнение Джулии о нем. Он, оказывается, совсем не дикарь — путешествовал по миру и образован, но все-таки остается в Мас-Боссэ и проводит дни на пастбищах. Как будто угадав ее мысли, Арман сказал:
— Но я всегда возвращался в Mac. А теперь, когда ваш дедушка ничего не может без меня делать, я останусь здесь до конца.
— А потом? — спросила Джулия и вздохнула.
— Поеду за моря. В Южной Америке есть много нехоженых мест. Боюсь, что, когда Ги Кордэ унаследует ранчо, он его продаст. И это станет концом жизни здесь.
Оказывается, Ги не только имеет виды на наследство, но и на самом деле являетсянаследником своего дяди. Джулия знала — он не любит эту землю, и ей тяжела была мысль о том, что усадьба попадет в чужие руки, возможно, даже будет разорена: болота осушат, скот и лошадей угонят.
— О нет! — воскликнула она. — Ему нельзя позволить продать все это!
Арман удивленно взглянул на нее:
— Оно и для вас стало что-то значить, да?
—
— А я вот совсем не Боссэ, — посетовал он, — хотя и ношу эту фамилию благодаря любезности вашего дедушки. Но Мас не мог бы значить для меня больше, даже если бы в моих жилах текла кровь Боссэ.
— Наконец у нас появилось что-то общее, — робко заметила Джулия.
— Только любовь к ранчо, — твердо ответил он. — Скоро вы вернетесь к своей прежней жизни, и все это… — он обвел рукой обширное пространство болот и неба, — станет только воспоминанием. Но я думаю, что вы на самом деле не такая, как все. В своих мечтах вы постоянно будете возвращаться сюда.
Джулия отвернулась, чтобы Арман не мог видеть слез, внезапно навернувшихся ей на глаза. К горлу подступали рыдания. Она не такая, как все, — Камарг всегда будет преследовать ее. И не только эта земля, но и память о загадочном мужчине с миндалевидными глазами, чей образ уже отпечатался в ее сердце. Теперь, когда он так безразлично говорил о расставании, она поняла, что ведет с ним борьбу, обреченную на неудачу, с того самого первого дня, когда они встретились. И ее непреодолимо влечет к нему. Даже хорошо, что она уезжает, не успев поставить себя в глупое положение. Он же только что сам сказал, что у них нет ничего общего, кроме любви к ранчо. А когда дед умрет, между ней и Арманом пролягут тысячи миль, половина земного шара. Джулия пришла в себя от этих безрадостных мыслей, только когда они уже подъезжали к дому.
— Вы правда позаботитесь о своей ране? — спросила она Армана.
Его ответ не был успокаивающим:
— Это не имеет значения, мадемуазель.
Медсестра Джулия думала, что очень даже имеет, и вечером подробно рассказала обо всем Жилю. Она надеялась, что дед, единственный человек, с чьим мнением считался Арман, настоит на том, чтобы его ране уделили должное внимание. Но реакция на ее заботу разочаровала девушку. Он только сказал, что в братстве, к которому принадлежит Арман, любая рана, не лишающая трудоспособности, оставлялась на милость природы и организма и обычно прекрасно заживала сама. Беспокойство внучки старика больше позабавило, чем взволновало.
— Ты говорила мне о своем дипломе медсестры, — вспомнил он. — Это весьма похвально и полезно. Но если ты начнешь ухаживать за моими работниками, они тут же все притворятся больными, чтобы иметь удовольствие наслаждаться твоей заботой.
— Арман не нашел в этом ничего приятного, — заверила она деда, и его глаза недоверчиво сверкнули. — Но вы не поняли: рана, подобная этой, легко может загноиться…
— Я не думаю, что есть какая-нибудь опасность, — перебил он. — Воздух здесь пропитан морской солью — это всегда спасает. Не беспокойся об Армане, он не дурак и очень выносливый.